ФОНД ФРИДРИХА НАУМАННА
ЭКСПЕРТНАЯ ГРУППА «ЕВРОПЕЙСКИЙ ДИАЛОГ»
ФОНД «ЛИБЕРАЛЬНАЯ МИССИЯ»
ЛИБЕРАЛИЗМ
В XXI ВЕКЕ
Современные вызовы свободе
и новые либеральные ответы
Почему вам стоит прочитать эту книгу?
70 ведущих либеральных экспертов из России и Европы встретились, чтобы обсудить понимание и формирование успешной либеральной программы в XIX веке.

Дискуссии получились настолько содержательными и интересными, что мы решили их переработать и издать в виде одного сборника выступлений экспертов.
70
13
11
Экспертов из России и европейских стран приняли участие в работе над книгой
Семинаров с дискуссиями, которые легли в основу книги
Острых проблем современности, которые разобрали эксперты
Количество выводов, которые помогут политикам, экспертам посмотреть на либерализм по-новому
Оглавление
Нажмите на название главы, чтобы прочить главу целиком. Нажмите на эксперта, чтобы перейти к его выступлению.
Глава 1.
Достоинство, свобода и ответственность для каждого – либеральный компас XXI века.
ПРЕДИСЛОВИЕ Ю. ФОН ФРАЙТАГ-ЛОРИНГХОВЕНА
Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах.
Всеобщая декларация прав человека. Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 217 A (III)

Самостоянье человека — залог величия его.
А.С. Пушкин

Тот факт, что цель свободы — создание возможностей для развития, которые мы не способны предсказать, означает, что мы никогда не узнаем, что потеряем при ограничении свободы. (…) Если выбор между свободой и принуждением рассматривается как вопрос целесообразности, решение по которому должно приниматься особо в каждом конкретном случае, то свобода всегда будет ограничиваться. (…) Действенная защита свободы должна… непременно быть непреклонной, догматичной и доктринальной и не может идти на уступки в угоду целесообразности.
Фридрих фон Хайек

Попытка создать рай на земле неизбежно приводит к созданию преисподней. Она вызывает нетерпимость. Она вызывает религиозные войны и спасение душ посредством инквизиции.
Карл Поппер. Открытое общество и его враги

Этой книгой мы хотели отразить дискуссию о либеральных ответах на вызовы XXI века и дать этим дебатам импульс для дальнейшего развития.

Либеральная идея имеет глубокие корни в греческой философии, в моральных принципах всех мировых религий, находя наиболее яркое отражение у мыслителей эпохи Просвещения. Либеральная идея прошла победным маршем по всем континентам нашей планеты, однако она терпела и серьезные поражения, поскольку это не единственная концепция на рынке идей. Именно поэтому крайне важно понимать, способна ли либеральная идея выработать ответы на насущные вопросы современности, такие как глобализация, цифровизация, миграция, торговля, изменение климата и вновь поднимающий голову популизм и национализм. Наша книга — доказательство того, что на эти вопросы существуют либеральные ответы и есть множество толкований либеральной идеи и предлагаемых ею вариантов решения проблем.

Либерализм представляет собой систему ценностей, в которой отправной точкой и целью любых действий в обществе и в экономике считается достоинство личности, свобода и ответственность. Непреложным условием сосуществования людей является признание достоинства каждого отдельного человека. Еще Иммануил Кант видит основание для достоинства человека в том, что ему дана свобода самостоятельно принимать решения. Только тот, кто обладает свободой поступить либо так, либо иначе, может брать на себя ответственность. Значит, чтобы соответствовать достоинству, которое дарит индивидууму свобода, необходимо брать на себя ответственность, сначала за собственную жизнь. Таким образом, свобода, достоинство и ответственность — это не разные ценности, они обуславливают друг друга. А.С. Пушкин пишет: «Самостоянье человека — залог величия его»1. А Фридрих Шиллер так видит связь между достоинством и свободой: «Свобода духа есть владение страстями благодаря силе морали, выражаемой через достоинство» 2.

Поскольку для либералов эти три понятия представляют собой исходную точку и цель любой системы, либералы знают, что, беря на себя ответственность за других, они рискуют ограничить их достоинство и свободу. Поэтому критикам либеральная идея нередко и представляется асоциальной или холодной, хотя по моральным основаниям критерием для коллективной помощи другим должны выступать именно эти базовые принципы: ответственность, свобода и достоинство.
1. Цит. по: Виролайнен М.Н., Карпеева О.Э., Ларионова Е.О. и др. Пушкинская энциклопедия : Произведения. Вып. 1: А — Д. М. : Нестор- История, 2009. С. 414.
2. Schiller F. Über Anmut und Würde // Sämtliche Werke. Bd. 5 : Philosophische Schriften, Vermischte Schriften. Düsseldorf: Artemis & Winkler, 1997.
Кроме того, либералы зачастую были не в состоянии выразить дух своих идей так, чтобы он не только был рационально понятен, но и продемонстрировал эмоциональный потенциал. Либерализм ни в коем случае нельзя считать лишь наиболее успешной экономической системой в истории человечества. Он уходит корнями в греческую философию. Еще Аристотель в своей «Никомаховой этике» пишет, что отличительная черта и «назначение человека —деятельность души, согласованная с суждением или не без участия суждения». В мировых религиях также известен принцип ответственности индивидуума и принцип взаимности в обхождении людей друг с другом, выраженный в Золотом правиле, пришедшем из иудаизма и принявшем форму немецкой пословицы: Was du nicht willst, das man dir tu’, das füg’ auch keinem anderen zu («Что ненавистно тебе самому, того не делай никому»)1.

В европейском Просвещении начиная с XVII века базовая либеральная позиция приняла форму политической философии. Взаимодействие индивидуальной свободы, достоинства и ответственности Иммануил Кант описывает, отвечая на вопрос, что означает Просвещение: «Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! — имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения»2.

1. Это цитата из выполненного Мартином Лютером немецкого пере- вода ветхозаветной книги Товита (4:15), относящейся в иудаизме и про- тестантизме к апокрифическим, в католицизме — к второканоническим, а в православии — к неканоническим. (В оригинальной немецкой цитате dass вместо das.)
2. Kant I. Beantwortung der Frage: Was ist Aufklärung? // Berlinische Monatsschrift. 1784. N 2. S. 481–494.
Ядром Просвещения стала идея, состоящая в том, что любой человек способен к разумным решениям и моральный долг его — пользоваться этой способностью. Джон Локк в «Двух трактатах о правлении» объявляет свободу, жизнь и собственность неотъемлемыми правами каждого гражданина, становясь, таким образом, основателем конституционного либерализма. У Локка права на свободу, жизнь и собственность рассматриваются как основные права человека, которые либеральная конституция должна защищать от государственного произвола, ограничивая власть государства. Позже Адам Смит в работе «Исследование о природе и причинах богатства народов» перенес базовый либеральный принцип на взаимодействие людей в экономике. В этом основополагающем труде экономической науки он описывает, как эгоистичное стремление человека к благам идет на пользу всему обществу, делая конкуренцию самым эффективным инструментом управления в рыночной экономике.

Начиная с XIX века эти базовые принципы, претерпев множество поражений, тем не менее стали все более уверенно распространяться по всей планете. После ужасов двух мировых войн, пережитых человечеством в первой половине XX столетия, в 1948 году права человека, сформулированные еще мыслителями Просвещения, были зафиксированы Генеральной Ассамблеей ООН в виде Всеобщей декларации прав человека. Правда, реальность в странах, подписавших Декларацию, нередко не соответствовала заявленным в ней требованиям, но как минимум казалось, что достигнут консенсус о целях. Со временем логика экономической свободы обеспечила либеральным демократиям такое преимущество в холодной войне с их социалистическими соперниками, что и в бывших странах соцлагеря, после того как они сами пришли к экономическому коллапсу, про- изошел поворот в сторону построения либеральных систем в государственном управлении и экономике.

Однако день сегодняшний показывает нам, что мы весьма далеки от предсказанного политологом Фрэнсисом Фукуямой в 1989 году «Конца истории»1, который должен был ознаменоваться победой принципов либерализма в форме демократии и рыночной экономики во всем мире. Сопротивление либеральным системам по-прежнему велико. Нынешние власти, левые или правые, занимаются даже моральной травлей либеральных идей.

Авторитарным правителям и антиглобалистам, коммунистам и националистам, консерваторам-реакционерам и экосоциалистам очень не нравится, когда в центре внимания находится достоинство личности, свобода и ответственность, а не коллектив. Одни по-прежнему вместо индивидуумов видят классовую борьбу, другие — конкуренцию и соперничество между народами и культурами. Многие левые снова и снова стараются увлечь людей коллективистскими утопиями, многие правые продолжают желать, чтобы человек не отрывался от коллектива, определенного ими самими как этническая группа или народ.

Но, несмотря на сегодняшние нападки и многочисленные поражения, история либерализма в длительной исторической перспективе остается историей успеха. Никогда в мире не существовало столько демократических систем правления, основанных на правах личности и принципах правового государства, как в последние 30 лет. Наука дает нам множество аргументов в пользу того, что либеральные институты, от принципа разделения властей до защиты прав собственности, представляют собой решающие факторы успеха для национальных экономик; более того, они определяют успех государства в целом2. Тем не менее опасно видеть мерило либерализма лишь в его успехах в экономической и общественной сфере, поскольку при этом забывается, что в основе его лежит мораль Просвещения.


В этой триаде — достоинство личности, свобода и ответственность — скрывается базовая аксиома либерализма и его важнейшая черта, отличающая его от других политических теорий и систем ценностей.
1. См.: Fukuyama F. The End of History? // The National Interest. Summer 1989.
2. См., например: North D. C., Wallis J. J., Weingast B. R. Violence and Social Orders — A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge University Press, 2009: Robinson J. A. Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. Crown Business, 2012.
Для консерваторов безопасность и сохранение существующего порядка имеют приоритет перед правами личности; в глазах социалистов индивидуальные права часто вступают в противоречие сновым порядком материального равенства; для многих зеленых коллективное требование защиты окружающей среды превалирует над правами отдельного человека. К счастью, определенные элементы либеральной идеи присутствую тво всех перечисленных политических течениях: если позиции социального либерализма, основанные на либеральной триаде, такие как равные права для представителей сексуальных меньшинств или право женщины на аборт, скорее поддерживаются левыми партиями, то принципы экономического либерализма, базирующиеся на той же либеральной триаде, находят отражение в идеологии правых и консервативных партий.
Никогда в мире не существовало столько демократических систем правления, основанных на правах личности и принципах правового государства, как в последние 30 лет.
В отличие от левых или правых, от сторонников прогрессивных или консервативных утопий для либералов никогда не имело решающего значения получение власти в стране, потому что это противоречило бы индивидуальным правам на свободу, основанным на принципе плюрализма. Поскольку принятие на себя политической ответственности за других людей всегда сопровождается ограничением их собственной ответственности и свободы, критерием оценки для либеральных решений и подходов всегда должна оставаться реализация принципа свободы, достоинства и ответственности каждого человека. Таким образом, либеральные решения для вызовов XXI века могут служить реализации принципов правового государства, образованию, расширению прав и возможностей людей, но никак не перевоспитанию, тотальному контролю и принятию граждан на полное обеспечение.

Германский политолог Аладин Эль-Мафаалани пишет:
«Серьезное отношение к политике предполагает не попытки рассмотреть и решить каждую проблему изолированно, а наличие компаса и постановку целей»1. Именно это мы и пытались сделать, ведя дискуссии и ища ответы на вызовы XXI столетия. Хочется надеяться, что сквозь многоголосье, образуемое множеством мнений участников дискуссии, читатель везде услышит пламенную речь в защиту свободы, которую израильско-швейцарский психоаналитик Карло Штренгер описывает так: «Либерализм — это не учение-панацея, позволяющее создать рай не земле. Но перед лицом варварских альтернатив возможность жить в условиях свободы (при всех ее недостатках) мне кажется огромным достижением цивилизации. От нас зависит, сможем ли мы передать будущим поколениям способность выдержать боль свободы и распознать красоту приключения под названием “свобода”»2.

1. El-Mafaalani A. Das Integrations-Paradox — Warum gelungene Integrati- on zu mehr Konflikten führt. Kiepenheuer & Witsch, 2018.
2. Strenger C. Abenteuer Freiheit. Berlin : Suhrkamp Verlag, 2017. S. 116.
Подпишитесь на нас в социальных сетях
и следите за обновлениями!
Глава 2.
Либерализм – наилучшее решение для XXI века.
ПРЕДИСЛОВИЕ ОТВЕТСТВЕННОГО РЕДАКТОРА (В. РЫЖКОВ)
Ни одна другая политическая философия и политическая программа не принесла человечеству столько многообразных благ, как либерализм. Напомним лишь основные из них. Многократное увеличение производительных сил и общего богатства человечества. Бесчисленные и непрекращающиеся инновации в науке и технологиях, обеспечившие невиданный прежде в истории высокий уровень производительности труда, качества, количества и разнообразия продукции и услуг.

При быстром росте числа жителей Земли либерализм добился того, что уровень жизни людей рос и растет намного быстрее, чем прирастает население планеты. Никогда прежде в человеческой истории люди не жили так сыто, долго, комфортно и богато, как в последние 200 лет, когда силы, освобожденные либерализмом, принялись за свою созидательную работу. Это касается не только Запада —исторической родины либерализма, но и всех других регионов мира — от Латинской Америки до Азии и Африки. Всюду, где либеральные принципы находят свое воплощение в жизни, благосостояние людей быстро и устойчиво повышается. И наоборот, там, где либеральные принципы отвергаются, — там экономика и социальная сфера деградируют, в обществе царит застой, неравенство и коррупция.

Либерализм, созданный лучшими умами европейского Просвещения в XVII–XVIII веках, разрушил старый поря- док с его господством узких правящих элит, опирающихся на насилие и авторитет, как и замкнутые экономические структуры ремесленных цехов и крупного землевладения.

«Общественный порядок, созданный философией Просвещения, передал верховную власть простому человеку. В качестве потребителя “простой человек” был призван определять, в конечном счете, что производить, в каком количестве и какого качества, кем, как и где; в качестве избирателя он был носителем верховной власти в деле направления политики страны» (Л. фон Мизес. Либерализм). Экономическая система либерализма, в основе которой лежат частная собственность на средства производства, свобода обмена товарами и услугами по свободным ценам, свободный рынок труда, конечная власть массового потребителя над производителем — то есть капитализм, — оказалась самой производительной и при этом самой справедливой из всех экономических систем, известных человечеству.

Либерализм принес людям подлинное равенство. Все прежние общественные системы были иерархическими, сословными, по сути — кастовыми. Либеральное общество — это общество граждан, обладающихравными правами. В либеральном обществе каждый человек, наделенный способностями и желанием, может достичь вершин общественного признания, не подвергая при этом опасности свободу и достоинство других людей.

Либерализм принес людям прочный гражданский мир. Не стало больше «ограничений и преследований из-за национальности, взглядов или веры. Прекратились внутренние национальные и религиозные гонения, войны междустранами стали реже» (Мизес).

Главная цель либерализма — мирное развитие в целях общественного блага, что подразумевает мирное сотрудничество людей в духе терпимости и согласия.
Главная цель либерализма — мирное развитие в целях общественного блага, что подразумевает мирное сотрудничество людей в духе терпимости и согласия.

Либерализм означает гражданский мир, в противоположность другим политическим доктринам, проповедующим соперничество и исключительность и тем самым обосновывающим гражданские конфликты и войны.

Либерализм распространил свободу с привилегированного меньшинства на всех людей. Всеобщая свобода, уважение достоинства каждого человека — величайшее достижение либерализма. Либерализм, признавая необходимость государства для достижения гражданского мира и правового порядка, положил границы власти государства, необходимые для сохранения свободы. Великие либеральные мыслители Дж. Локк, Ш. Монтескье, И. Кант и А. Фергюсон разработали общественную систему, стоящую на защите свободы каждого человека. Разделение властей, верховенство права, автономия гражданского общества по отношению к государству, естественные неотменяемые права человека (прежде всего на жизнь, свободу и собственность), государство, ограниченное в своей власти правом, — основные составляющие либеральной «конституции свободы» (Ф. Хайек). Обретя реальную почву сначала в Англии, Нидерландах и США, обоснованная либералами свободная общественная система распространилась в последствии по всему миру, став фактически современным стандартом «хорошего управления».

Демократия также важнейшее достижение либерализма. Принцип высшей власти народа – «народного суверенитета» Ж.-Ж. Руссо — стал в наши дни основополагающим принципом легитимного и справедливого правления. После краха всех идеологий-соперников либеральная демократия, то есть власть народа, ограниченная правом, осталась главной идеологией человечества, ознаменовав собой своего рода «конец истории» (Ф. Фукуяма).

Демократия тесно связана с либерализмом не только как бытийная ценность, ценность сама по себе, но и по важной практической причине. Главная цель либералов — обеспечение мира и сотрудничества людей, исключение войн, революций и восстаний. Любая иная форма правления, кроме демократии, означает власть над людьми помимо их воли и согласия. То есть ведет в конечном счете к принуждению, конфликтам и насилию, к разрушению гражданского мира. Только демократия обеспечивает работу правительства с согласия и в интересах народа, а смена власти носит в условиях демократии мирный, ненасильственный характер. Тем самым демократия является неотъемлемым либеральным принципом и в полной мере позволяет решать основные задачи либерализма.

Либерализм — практическая программа достижения мира во всем мире.

Либерализм стремится обеспечить мирное сотрудничество людей не только между собой в рамках семьи, города и государства, но и в отношениях между народами. «Либерал питает отвращение к войне… потому, что она ведет только к пагубным последствиям» (Мизес). Экономический и социальный прогресс требует разделения труда и свободного обмена информацией, товарами, услугами и идеями. Война разрушает разделение труда и свободный обмен, ухудшая тем самым положение всех сторон конфликта. Поэтому либеральная программа неосуществима без мирного сотрудничества наций. Соперничающие с либерализмом доктрины, такие как социализм, национализм, протекционизм, империализм, этатизм, милитаризм, религиозный фанатизм и проч., каждая со своей стороны обосновывает и воздвигает барьеры для мирного обмена и сотрудничества людей, предлагая им ту или иную форму войны (классовой, культурной, экономической или даже с оружием в руках). Лучшие институты и доктринальные документы, созданные и принятые человечеством после катастрофической Второй мировой войны, были вдохновлены либеральной программой всеобщего мира (ООН, Всеобщая декларация прав человека и др.).

Даже те, кто проклинает либерализм за его мнимые прегрешения, охотно пользуются его достижениями (да и сама возможность свободно и громко проклинать либерализм — ценная его заслуга).
Либерализм преобразил мир в радикально лучшую сторону. Даже те, кто проклинает либерализм за его мнимые прегрешения, охотно пользуются его достижениями (да и сама возможность свободно и громко проклинать либерализм — ценная его заслуга). Однако либерализм, при всех своих бесчисленных заслугах перед человечеством, далеко не стал господствующим мировоззрением, доминирующей идеологией и ведущей политической программой. Люди, пользуясь свободой и правами, принесенными либерализмом, сплошь и рядом поворачиваются к нему спиной и поддерживают антилиберальные силы. Широкое неприятие либерализма, обвинительный по отношению к нему уклон общественного мнения, голосование большинства за антилиберальные и нелиберальные партии такой же неустранимый феномен общественного развития, как и сам либерализм.

Как можно объяснить такую черную неблагодарность человечества по отношению к своему скромному и недооцененному благодетелю — либерализму? Людвиг фон Мизес выводит антилиберальные доктрины и отношения из психологии, так как рационально объяснить отрицание либерализма невозможно.

Психологические корни антилиберализма — обиды и неврозные состояния, связанные с крушением человеческих планов и надежд. Жизненные неудачи, несоответствие надежд реальности толкают людей в мир иллюзий и эмоций. Они стремятся снять с себя ответственность за собственные неудачи и переложить вину на внешние обстоятельства, на сложившуюся «систему». Это стимулирует поиск врагов, «виновных» в проблемах отдельного человека и общества в целом. Часто врагом человеческого благополучия объявляется либерализм.


В наши дни такого рода психологические состояния оказывают сильное воздействие на умонастроения и практическую политику. Можно выделить три основных страха, подпитывающих антилиберальные настроения и политические программы: страх перед конкуренцией, страх перед культурными изменениями и страх перед ответственностью.


По мере того, как производство, обмен и инновации приобретают все более всемирный характер в процессе глобализации, конкуренция обостряется. Люди в разных частях мира в силу разных причин время от времени проигрывают конкуренцию, теряют работу и доходы, что делает многих из них сторонниками протекционизма, запрета миграции, строительства стен на границах между государствами.

С рациональной точки зрения протекционизм, ограничение миграции и стены на границах со временем ухудшат положение самих этих людей, однако в каждый конкретный момент негативные эмоции берут верх, обеспечивая поддержку правопопулистских, изоляционистских партий и политиков (что и произошло в США с выбором президентом Д. Трампа).

Другая движущая людьми эмоция — страх перед культурными изменениями. Вообще, страх перед другим, незнакомым, чужим, по-видимому, является неотъемлемым свойством человеческой природы. Тем более когда речь идет о массовом притоке мигрантов с другой верой, образом жизни, цветом кожи, разрезом глаз и кухней. Либерализм не видит никакой проблемы в культурном разнообразии человеческого общества, главное для него — мирное сотрудничество всех людей, составляющих в совокупности единое человечество. Тем не менее страх перед культурными изменениями — второй важный источник антилиберальной консолидации граждан вокруг правопопулистских партий (в нем главная причина Брекзита, как и успеха партии В. Орбана в Венгрии).


Наконец, либерализм прочно увязывает между собой свободу человека и его ответственность за собственную жизнь и судьбу, защищая при этом принцип обязательной общественной помощи тем, кто не может обойтись без нее в силу непреодолимых обстоятельств.

Однако даже многие полностью здоровые и дееспособные люди психологически не могут принять на себя всю полноту ответственности за свою жизнь, требуя специальной заботы и поддержки от общественных структур — прежде всего от государства. Страх перед конкуренцией и ответственностью —психологический источник популярности левых программ и авторитарных политических режимов, то есть такого общественного устройства, при котором человек в значительной мере снимает с себя ответственность как за материальное обеспечение себя и своей семьи, так и за определение политики государства (случай России и многих других авторитарных государств).

Парадоксальным образом динамичное развитие либерализма в масштабах всего мира, несущее человечеству прогресс, мир и процветание, одновременно усиливает экономические обмены, миграцию, конкуренцию, рост культурного разнообразия, личное чувство незащищенности многих людей — и тем самым каждый новый успех либерализма усиливает страхи перед конкуренцией, культурными изменениями и растущей ответственностью. Либерализм требует от каждого большей отдачи и большего волевого усилия, на что не согласны и к чему не готовы очень и очень многие. Либерализм делает мир лучше, но в определенном смысле сложнее и труднее. Он толкает многих в «старое доброе время»— время защиты от конкуренции и разнообразия, эпоху отеческого патронажа со стороны государства.

Успехи либерализма провоцируют тем самым его кризис во всех его бесчисленных современных проявлениях. Либеральный «конец истории» далеко еще не наступил (по крайней мере, пока). Силы, противостоящие либерализму, консолидируются и даже переходят в наступление. Каждый их успех будет означать «проедание капитала» (Мизес), делать человечество беднее, увеличивать страдания и несвободу людей, провоцировать конфронтацию внутри и между государствами, гонку вооружений и даже войны. Увы, рациональное понимание бедствий, создаваемых антилиберальной политикой, далеко не всегда может совладать с испуганной психикой как отдельных людей, так и человеческих масс. Либералы в этих обстоятельствах должны смело встречать вызовы либеральной программе, уметь рационально объяснять их, настойчиво предлагая людям наилучшие решения современных проблем.

Для этого в первую очередь необходимо широкое публичное обсуждение проблем и их возможных решений, а также свободная дискуссия о разнообразных вызовах современности. В такой дискуссии должны открыто столкнуться аргументы самых разных доктрин, включая радикально антилиберальные. Сила либерализма — в его рациональном подходе, в глубоком понимании природы человека и общественных отношений. За спиной либерализма — важные услуги, уже оказанные им человечеству. Впереди у либерализма — выработка жизнеспособных программ разрешения таких общечеловеческих проблем, как огромное имущественное неравенство и неравенство стартовых возможностей, отставание в развитии стран и целых континентов, а также необходимость более ответственного и справедливого использования общественных благ, например природной среды (А. Сен. Развитие как свобода).

Московское представительство немецкого либерального Фонда Фридриха Науманна совместно с российской независимой экспертной группой «Европейский диалог» приняли на себя часть ответственности за организацию такой дискуссии. Они подготовили и провели в Москве в 2017– 2018 годах серию семинаров, посвященных основным современным вызовам либерализму. Руководителями проекта «Вызовы современному либерализму и современные либеральные ответы» выступили глава Московского офиса Фонда ( в 2012-2020 годах) Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен и российский либеральный политик, профессор НИУ ВШЭ историк и член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог» Владимир Рыжков.

Всего состоялось 13 семинаров, в которых приняли участие 70 ведущих либеральных экспертов из России и Европейского союза — историков, политологов, политиков, журналистов, экономистов, социологов. Каждый семинар был посвящен одной из ключевых проблем современной либеральной политики, поискам новых либеральных аргументов по объяснению и преодолению этих проблем. Участники московских дебатов ставили перед собой задачу прояснить современный либеральный подход к основным вызовам времени, а также предложить обществу привлекательную либеральную программу современности.

Дискуссии оказались столь острыми и содержательными, что организаторы проекта решили переработать эти материалы, с тем чтобы в виде тематических статей собрать их в большой книге о современном либерализме.

Эта книга перед вами. Хочется надеяться, что предлагаемые в ней новые либеральные подходы и аргументы смогут не только вызвать интерес, но и оказать посильную помощь как либеральным политикам и партиям, как и отдельным гражданам в их борьбе за продвижение свободы во всех обществах и во всем мире. А также помогут противникам либерализма отказаться от многих мифов и глупых наветов в его адрес и убедиться в том, что его главная цель — искреннее служение общему благу наилучшим из всех возможных способов.

Для семинаров (и, соответственно, для книги) было отобрано 11 острых проблем современности, одновременно вызовов для современного либерализма. Перечислим их.

Первый семинар был посвящен текущему кризису либеральной демократии как общественно-политической системы и тому, что прежде всего должен предложить либерализм как политическая программа для XXI века (автор соответствующей статьи в книге В. Рыжков). За ним последовали дебаты о либеральном подходе к социальному государству (Е. Гонтмахер); о либерализме, нации и национализме (Э. Паин, В. Рыжков); вызовах экономическому либерализму (Е. Гонтмахер); взгляде либерализма на централизацию, децентрализацию и федерализм (А. Захаров); либеральном подходе к свободе и регулированию в Интернете (А. Солдатов); либеральном подходе к миграции (В.Мукомель); современном взгляде либералов на права человека (Ю. Джибладзе); либеральном подходе к культуре и культурным войнам (А. Голубовский); об отношениях либерализма и религии (С. Чапнин); о либеральном подходе к международным отношениям, к вопросам войны и мира (В. Рыжков).

Для целей данного проекта было принято решение организовать дебаты внутри либеральной перспективы, то есть без приглашения носителей других доктрин и идеологий. Это объясняется не стремлением исключить кого-то из дебатов, а тем, что сам современный либерализм чрезвычайно разнороден, разделен на множество течений (от леволиберального до праволиберального), и поэтому требуются отдельные усилия, чтобы разобраться с этим разнообразием, выделить общие основания современного либерализма применительно к острым проблемам современности.


На каждом семинаре выдвигались самые разные, порой противоречивые аргументы и идеи. Все они при этом оставались в рамках общей широкой либеральной перспективы. Для сохранения этого обладающего самостоятельной ценностью плюрализма мнений было принято решение при подготовке книги сохранить все разнообразие позиций и доводов участников дебатов.

Авторы статей, будучи сами участниками обсуждения со своей личной позицией, тщательно проработали материалы дебатов, бережно сохранив для читателей все самое ценное и интересное.

Каждый семинар и каждая статья в книге в конечном счете приближают нас к пониманию и формулированию успешной либеральной программы для XXI века. Проверка либерального подхода самыми сложными проблемами современности в открытой дискуссии показывает в полной мере его силу и жизнеспособность.
Сложно сказать, действительно ли либеральная демократия находится в глобальном (всемирном) кризисе или же речь (пока) идет о сильных атаках на нее и не более того. Атаках, неспособных всерьез подорвать «конституцию свободы». Так, подъем правопопулистских и антиевропейских сил в Центральной и Восточной Европе1, по мнению Красена Станчева, не может отменить главного состоявшегося факта истории: реальный транзит стран ЦВЕ от коммунизма к европейской либерально-демократической и рыночной системе совершился, и этот стратегический выбор народов останется низменным. Предпочтительным вариантом либерализма для нового столетия, по мнению Ю. фон Фрайтаг-Лорингховена и М. Урнова (как и нобелевского лауреата А. Сена), является социальный либерализм, ориентированный прежде всего на достижение равенства стартовых возможностей и высокие (не узкоинструментальные) ценности.

Для России важнейшая задача — формирование сильной либеральной элиты, в отсутствие которой движение страны в направлении либерализма останется неосуществимым. Общество в отдельных странах и во всем мире в XXI столетии станет сложнее, чем в прежние времена, что, по мнению А. Вишневского, сделает либерализм еще более необходимым для обеспечения мирного сотрудничества людей.

Либерализм не избавляет людей и общества от ошибок, порой очень серьезных, но в либеральной системе ошибки исправляются легче, с меньшими издержками, чем в любых других, напоминает Е. Ясин: «…либерализм — это жизнь с большей прибылью и с бóльшим удовольствием». Одного этого достаточно для его привлекательности и жизнеспособности.

Кризис созданного после Второй мировой войны «социального государства» (государства всеобщего благосостояния) вызван растущим бременем расходов на него, все менее посильных для экономик и бюджетов (государственные долги продолжают драматически возрастать). Он также выражается в системе негативных стимулов для людей и растущих бюрократическом монополизме и всевластии.

Рост госдолга, монополизм и всевластие государства в социальной сфере противоречат либерализму и требуют либеральной альтернативы. Либеральный подход к социальному государству заключается в том, чтобы рассматривать его не как систему собеса (материальной помощи со стороны государства, раздачи чиновниками денег иблаг), но как систему стимулов для роста благополучия всех слоев населения, развития свободы и гибкости общества, как развитие возможностей людей и человеческого капитала, создание «сетки социальной безопасности» (Е. Гонтмахер).

1. В международном обиходе странами Восточной Европы сейчас называют государства бывшего Советского Союза к западу от России, а то, что раньше было принято называть Восточной Европой (бывшие социалистические страны к западу от СССР), называют Центральной Европой. Поэтому, если речь идет о Польше, Венгрии, Болгарии, Румынии, Сербии и отчасти Словакии, правильно говорить «Центральная Европа».
Давление заинтересованных политических групп и слоев населения в условиях демократии часто приводит к тому, что распределяемую государством помощь получают вовсе не те, кто в ней реально нуждается. Зачастую помощь перераспределяется внутри средних и даже высших классов, что недопустимо с позиций либерального подхода, требующего помогать тем, кто в этом нуждается. Также неприемлема почти повсеместная монополия государства на социальную политику, ситуация, когда человек не имеет возможности покинуть монопольную государственную систему поддержки.

Либеральное решение заключается в создании широкой сети альтернатив — на базе местного самоуправления, общественных инициатив и ассоциаций. Социальное государство тоже должно быть свободным, что сделает его и более эффективным (С. Тамм).

Модель социального государства нуждается в серьезной коррекции еще и потому, что общество XXI века кардинально отличается от прежних моделей общества — его социальная структура сама по себе нуждается в переосмыслении, описании и соответствующей политике, нацеленной на достижение общественного блага.

Основной инструмент для создания более прочной «сетки социальной безопасности» для либералов не раздача государственных пособий, а акцент на качественное и доступное всем образование, основу равных возможностей (С.И. Хан). Сравнительно новая и модная идея введения «базового дохода»для всех граждан может, при умелом воплощении, стать частью либерального ответа на кризис социального государства. Она в состоянии помочь людям избавиться от страха лишиться привычных жизненных условий и одновременно позволит сохранить стимулы для работы и творчества на конкурентном рынке труда. В любом случае успешная модель социального государства может быть найдена только в условиях существования пространства публичной дискуссии, демократии, свободы слова и мнений, когда представления о справедливости, общественном благе и наилучшей социальной политике и роли государства вырабатываются и принимаются самим обществом (А. Сен).

Э. Паин показал, что привычное противопоставление либерализма и национализма (либерализм всегда выступает против национализма, а национализм — природный враг либерализма) хотя и имеет немало оснований и практических подтверждений, на самом деле является искусственным. Такой, несомненно, либеральный и потому космополитичный подход был бы верен в условиях отмирания наций и государств, формирования общемирового гражданского общества и сформированного им мирового правительства (в видении Мизеса). Однако реальность совершенно иная.

Национальные государства и их основа — нации остаются основным структурным элементом современного мира. Их значимость, вопреки недавним прогнозам об отступлении государства под ударами волн глобализации, сохраняется, если не возрастает. Это, в свою очередь, означает, что либералам предстоит обосновать свободу и развитие в условиях сохранения сложного мира многообразных наций и государств. Это возвращает либералов к идеям Канта о вечном мире, возможном только между республиками (государствами народного суверенитета), мирно сотрудничающими на основе внутригосударственного и международного права.

Таким образом, дело защиты гражданского мира внутри национальных государств, как и дело защиты мира во всем мире, в решающей степени зависит от перспектив утверждения либеральных демократий в современных государствах. Большинство из этих государств являются национальными (суверенитет в них принадлежит их гражданским нациям). Национальное государство должно пониматься либералами как согражданство, как республика, как общество, «овладевшее государством» (К. Дойч), а нация — не как этнос или культурное сообщество, но как политическое сообщество ответственных и равных граждан. Гражданская нация в такой оптике не противостоит либерализму, но является его основополагающей предпосылкой.

Либеральная демократия не может существовать без своего предварительного условия — наличия народа, осознавшего свою общность, свою власть и свои право и обязанность руководить общественными делами.
Либеральная демократия не может существовать без своего предварительного условия — наличия народа, осознавшего свою общность, свою власть и свои право и обязанность руководить общественными делами.

Гражданский (конституционный) национализм (в противоположность этнокультурному или национально-имперскому, как в России) является важной составляющей либерализма в мире национальных государств. Демократия может сосуществовать с либерализмом только на основе правового порядка, защищающего права и свободы человека, в институциональной рамке правового национального государства. Социальная основа либеральной демократии — гражданское общество, наделенное гражданской культурой участия.

В России гражданское общество жестко подавляется государством, и именно это тормозит становление российской гражданской нации, а значит, и формирование либеральной демократии (сформировался монстр — «уже не империя, но еще не нация», по словам Э. Паина). Россия повернута к старым имперским практикам и порядкам, что предопределяет обостряющийся «кризис постимперского порядка», чреватый в перспективе новым распадом государственности. В Европе же кризис либеральной демократии объясняется эрозией сложившихся гражданских наций, вызванной сегментацией обществ, отрывом от людей космополитических элит, сокращением гражданского участия в общественных делах. Если в России перспективы либеральной демократии (и, возможно, самого сохранения государственности) будут зависеть от успеха формирования российской гражданской нации, ее способности «овладеть государством» в общенациональных интересах, то Европе требуется прежде всего восстановить и укрепить единые гражданские нации на конституционной основе, что станет прочной предпосылкой и для многонационального европейского единства.

Экономическому либерализму в наши дни угрожают, по мнению Д. Травина, три основные опасности: непомерно разросшееся государство всеобщего благосостояния, доминирование государственной собственности, протекционизм во внешней торговле. Если социальное государство сократить невозможно по причине действий демократии и избирателей, требующих «большого государства», а доля госсобственности и так постепенно сокращается во всем мире (Россия — значимое исключение), то вызов протекционизма требует от либералов активной борьбы. Протекционизм ведет к росту цен и ухудшает жизнь людей. Это дает либералам возможность заключить союз с профсоюзами и левыми партиями — союз против протекционизма, несущего людям потери.
Дополнительные опасности для либеральной экономической политики заключаются в быстром наращивании центральными банками денежной массы и в доминировании левых идей даже в среде современных профессиональных ученых-экономистов. Подобная интеллектуальная мода сама по себе может привести к тяжелым последствиям для экономик.

Либеральные международные институты на самом деле давно не проводят либеральную политику (МВФ, ВБ, ВТО и проч.), а государства непрерывно увеличивают регуляторную нагрузку на бизнес, что становится сегодня одним из основных препятствий для экономического и социального развития (Р. Капелюшников). Либералы должны в этих условиях ясно декларировать свои принципы, отделяя либеральную программу от политики и институтов, которые считаются либеральными, не являясь таковыми на практике.

Интернет возник как свободная информационная среда, поначалу избавленная от контроля и опеки со стороны государства. В последние же годы положение стало кардинально меняться в худшую сторону. Государства принялись создавать подробное и рестриктивное законодательство по регулированию Интернета, при том не только в авторитарных Китае и России, но и в либеральном ЕС. Поводами для введения и ужесточения контроля в Сети стали реальные и мнимые угрозы: терроризм, наркоторговля, детская порнография, преступные сообщества и проч.

При этом никакого глобального межгосударственного подхода к регулированию Интернета пока не существует, как и серьезного международного обсуждения этой важнейшей проблемы XXI века. Каждое государство или группа государств (как ЕС) пытаются создать и внедрить собственные стандарты безопасности, контроля, ответственности и свободы в Интернете. При этом авторитарные государства, включая Россию, учатся активно использовать Сеть для контроля над гражданами, слежки за ними и преследования по политическим мотивам. В России государство активно блокирует нежелательный контент и теперь перешло к преследованию граждан — распространителей этого контента. Множится число реальных тюремных сроков за публикации в Сети. Ведется тотальная слежка в Сети за миллионами людей. Также готовится попытка возведения «стены» по границам, создание так называемого суверенного Интернета. Стремление замкнуть Сеть в национальных границах характерно и для других регионов мира. Отдельной опасностью для свободы в Интернете повсеместно становится постоянное расширение зоны ответственности за нарушение авторских прав. Широко и произвольно толкуемое, оно может привести к ответственности (в том числе уголовной) практически кого угодно и за что угодно.

Либеральный подход требует отказа от столь жесткого толкования и применения авторского права.
В отсутствие общемировых правил обеспечения безопасности и свободы в Интернете либералы должны предложить свой проект свода таких правил, а также механизмы эффективного общественного (а не государственного) контроля за работой глобальных социальных сетей (И. Бороган). Если на Западе больше говорят о киберугрозах и кибербезопасности (то есть преимущественно о технических аспектах безопасности), то в России власти делают акцент на информационной безопасности, то есть на цензуре контента и преследовании нарушителей.

Человечество пробует использовать три пути регулирования Интернета: законодательное регулирование, как в России; саморегулирование, как по преимуществу делается в США; и совместное регулирование, как в Германии (А.-К. Ридель).

Сочетание мягкого государственного регулирования с саморегулированием может быть удачным либеральным рецептом для будущего Интернета, гарантирующим как общественную безопасность, так и свободу и приватность в Сети. Дополнительной защитой интернет-свободы становится широкое распространение мер технической защиты, таких как переход на шифрованные протоколы и проч. Государства же должны использовать Интернет не для политической цензуры и слежки за гражданами, а для повышения эффективности административных процедур, развития электронной демократии, обеспечения прозрачности власти (А. Исавнин).

Миграционный кризис спровоцировал ослабление широкого либерального консенсуса в государствах Европейского союза, подъем ксенофобии, национализма и правого популизма. Общий либеральный принцип состоит в полной свободе передвижения людей, но при этом не отрицает правового регулирования миграции. В XXI веке следует исходить из того капитального факта, что масштабы перемещения людей по планете будут только возрастать и, безусловно, намного превзойдут нынешние рекордные цифры — сейчас число мигрантов в мире насчитывает около 250 млн человек (А. Вишневский).

Обещания политиков-популистов остановить миграционный приток на практике неосуществимы, а возможности государств его регулировать — крайне скромны. Российская ситуация особая — имея огромную территорию и слабую демографию, страна нуждается не в отталкивании, а в активном привлечении возможно большего числа мигрантов. Либеральная политика в XXI веке должна фокусироваться не на попытках остановить или зарегулировать миграцию, рост которой, повторимся, неизбежен, а на интеграции, адаптации, вовлечении мигрантов в общественные дела, с тем чтобы уже второе их поколение было полностью интегрировано в общества либеральных демократий. Основная опасность не приток мигрантов, а социальная их исключенность, что и порождает распад гражданских обществ, рост экстремизма и терроризма, ослабляет гражданскую солидарность и перспективы экономического роста.

Германские либералы делают акцент на улучшении жизненных условий и условий мира в странах, откуда прибывают мигранты, а также на правовом регулировании миграции. Цель либерала применительно к миграции та же, что и к любому другому вопросу.

Мигранты — это прежде всего люди, и долг общества не рассматривать их как инструмент развития или тем более как проблему, а создать им все возможности для того, чтобы быть счастливыми. Для России основой либеральной миграционной политики должна стать простая легализация и защита прав мигрантов, как и их активная интеграция в общество (В. Поставнин).

Миграция не расшатает и не уничтожит свободные общества либеральных демократий Европы, но, напротив, укрепит их (Ш. Шлегель). Миграция — неизбежная сторона глобального мира, и смотреть на нее нужно позитивно.

Общий либеральный подход к миграции таков: государство не вправе вмешиваться в индивидуальное стремление людей к счастью. Люди сами вправе решать, в какой стране им жить и чем заниматься. Существует положительная взаимосвязь между ростом торговли, глобализацией и миграцией. Либералы должны предложить дорожную карту либерализации миграционной политики и показать обществу все выгоды от ее реализации. Невозможно сохранить внеизменности «культурную идентичность» принимающих обществ. Либеральное решение проблемы идентичности может заключаться в «конституционном патриотизме», в защите равенства и прав каждого человека институтами правового либерального государства. Либеральное иммиграционное законодательство не может не быть правозащитным: хорошо защищенные, надежные права для мигрантов, предсказуемая правовая среда (В. Мукомель).

Начало XXI века — трудное время с точки зрения прав человека. Во многих странах, включая Россию и даже ряд стран ЕС (Венгрия, Польша), идет активный откат от их соблюдения. Международные режимы и структуры по защите прав человека (Совет Европы, ОБСЕ, ООН и др.) имеют мало власти для принуждения государств к соблюдению прав человека и плохо справляются с их защитой. Усиливаются тенденции к криминализации деятельности правозащитников и оппозиции (Г. Баум) посредством принятия и применения законодательства о противодействии терроризму и экстремизму. Борьба государств за безопасность — основной в наше время предлог, который они используют для нарушения прав и свобод человека. Права человека страдают и от снижения авторитета стран-лидеров, либеральных демократий — эталона соблюдения таких прав (Ю. Джибладзе).

Либеральный подход состоит в твердом требовании соблюдения государствами своих публичных обязательств (закрепленных в конституциях и международных договорах) по защите прав человека. Он предусматривает применение санкций, включая экономические, к государствам-нарушителям. Попрание прав и свобод человека в XXI веке должно дорого обходиться нарушителям. Западный бизнес не должен поставлять технологическое оборудование, применимое для слежки и репрессий, в авторитарные государства. Необходимо создать универсальную юрисдикцию и механизмы преследования нарушителей прав человека.

Культура для либерализма — область абсолютной свободы. По этой причине враги либерализма так остро атакуют свободу культуры, а либерализм — подлинный защитник последней. Все прочие политические и религиозные доктрины стремятся так или иначе определить «правильную» культуру, предписать художнику и творцу, что и как ему делать. В России в последние годы фактически возрождена государственная «культурная политика» (и цензура), случаются и культурные погромы со стороны «патриотической общественности». В ЕС культура, как правило, поддерживается государством, но при этом твердо соблюдается принцип художественной свободы. Это установлено в конституциях и соответствующих законах.

Многие государственные учреждения культуры (музеи, театры и проч.) финансируются государством, но направляются институтами гражданского общества (наблюдательным и попечительскими советами). Участие гражданского общества в культурной политике — ключевой аспект либеральной культурной позиции.

Культура может финансироваться как государством, так и меценатами из среды частного бизнеса. При этом ни первое, ни вторые не могут диктовать художнику содержание и форму его творчества. Гарантами культурной свободы должны быть право и гражданское общество. При этом сама культура, а не государство или магнаты является субъектом и источником культурной политики (А. Голубовский). Государственные институты поддержки культуры (такие, как министерства культуры) должны создавать условия для свободного творчества, но не быть инструментами содержательного управления и идеологического контроля. Либеральный подход требует радикальной децентрализации культурной политики, приближения ее к региональным и местным гражданским сообществам.

Религия, церковь, религиозный традиционализм и фундаментализм — еще одно направление, с которого атакуется либерализм. Он обвиняется в разрушении морали и традиционных ценностей, воинствующем атеизме, даже в растлении общества. Все эти обвинения абсурдны. Либерализм вырос из борьбы за свободу совести, именно он надежно защитил право людей свободно верить и молиться, как и свободу отказа от религии.

Либерализм принципиально выступает как за свободное исповедование религии, так и за недопустимость слияния церкви и государства, насаждения одной религии или церковной организации.

В XXI веке проблема отношений свободы и веры, государства и церкви остается по-прежнему остро актуальной. Она требует к себе внимания практически повсюду — от России, Польши, Венгрии до США, не говоря уже об исламском мире. Никуда не ушла острота дебатов и даже конфликтов между различными религиями. В этой связи первый либеральный ответ — сохранение и защита свободы совести и обязательный диалог между верующими, атеистами и разными религиями. Такой диалог возможен только на нейтральной почве — в рамках правового конституционного светского государства (Е. Степанова).

Политизация религии, превращение ее в инструмент политической борьбы неприемлемы, так как разрушают гражданский мир и конституционные основы либеральной демократии. Политизация Русской православной церкви, превращение ее в часть властной вертикали искажает природу церкви и создает для нее трудноразрешимые этические и религиозные проблемы. Демократизация церкви прервана, миряне оторваны от иерархии, даже в самой иерархии невозможна сегодня свободная дискуссия (С. Чапнин).

С современной богословской точки зрения противопоставление свободы и веры является ложным.

Бог создал человека свободным и равным другим людям.
Бог создал человека свободным и равным другим людям. Как раз подавление и ограничение свободы, культивирование неравенства (иерархии) является противоречащим Божественному замыслу и акту создания действием. «Бог и свобода человека совместимы, человеческая свобода имеет корни в самом бытии, она существенна для определения человека» (А. Бодров).

История знает немало примеров, когда религия борется за свободу: первые христиане, польская католическая церковь коммунистического периода, христианские конфессии в ГДР и многие другие. В ГДР многие христиане были верующими демократами, сторонниками свободы (А. Хоффманн). В современной Германии церкви отделены от государства, но их взаимодействие признается общественно полезным и строится на началах сотрудничества. Церкви открыто высказываются по общественно важным вопросам, стремясь к гуманизации политики и общества. Религиозные сообщества не отстраняются от жизни, но стремятся внести свой вклад в общественное благо. Они наводят мосты между людьми.

Религия привносит в общество тему ценностей, милосердия и значимости каждой личности, смыкаясь в этой части с либерализмом.

Распространение либерализма в мире уменьшает число конфликтов и войн, способствует мирному сотрудничеству людей, улучшает их жизнь. Все прочие доктрины и политические программы (протекционизм, агрессивный национализм, милитаризм и проч.), напротив, разрушают сотрудничество людей и являются угрозой прочному миру. Защита мира требует не опасной «Большой игры» великих держав в рамках представлений об основанном на силе «реализме», но влиятельного международного права и многосторонних структур сотрудничества. Должен сложиться основанный на ценностях международный «общественный договор», с передачей части государственного суверенитета на наднациональный уровень ради защиты прав человека, сотрудничества и безопасности (Ж.-П. Фрёли).

Либерализм защищает человека от посягательств государства, но государства остаются основными институтами защиты прав и свобод, что означает необходимость распространения либеральных демократий.

При всей справедливости критики сложившихся международных структур по защите безопасности, сотрудничества и прав человека (ООН, ОБСЕ, Совет Европы и др.) в отношении их недостаточной эффективности, альтернативы им нет. Либерализм призывает уважать эти структуры и бороться за расширение их полномочий. Отказ от сложившихся международных режимов и правил будет означать скатывание мировой политики к «праву сильного», что в корне противоречит либерализму (Е. Алексеенкова).

Больше всего от распада существующего международного порядка могут пострадать Россия и ЕС. Международные порядки и институты играли и играют исключительно важную роль в поддержании мира и сотрудничества, их необходимо сохранять и усиливать, рассказывая людям о той пользе, которую они продолжают приносить ежедневно (С. Уткин, А. Загорский, С. Ознобищев).

Российское руководство должно ясно сознавать, что международные структуры, в которых Россия играет важную роль, служат ее подлинным национальным интересам, и не предпринимать шагов по их расшатыванию и тем более выходу из них (как в случае с Советом Европы).

Будущее мирного сотрудничества людей будет зависеть от распространения либеральных демократий. В свою очередь, сами либеральные демократии должны показать успешный пример преодоления своих внутренних трудностей, чтобы быть в состоянии оказывать активную помощь либеральным преобразованиям по всему миру (А. Загорский).

Разумеется, круг проблем и вызовов, с которыми сталкивается современный либерализм, намного шире, чем те, что были обсуждены в рамках проекта «Вызовы современному либерализму» и представлены в этой книге. Можно упомянуть такие вопросы, как продвижение либеральных программ и партий, либеральная риторика, либерализм и право, либерализм и окружающая среда, либерализм и имущественное неравенство, либерализм и гендерный вопрос, либерализм и гражданское общество, либерализм и культурное разнообразие, как и многие другие.

Однако мы надеемся, что внесли свой вклад как в создание публичного пространства дискуссии о целях и средствах общественного развития, так и в выработку новых либеральных подходов и ответов на острые вызовы нашего времени.

Ведь мы убеждены, что либерализм — наилучшее решение для человечества в XXI веке.
Подпишитесь на нас в социальных сетях
и следите за обновлениями!
Глава 3.
Кризис либеральной демократии?
Что значит либерализм в XXI веке?
В. РЫЖКОВ.
Как мы, современные либералы, понимаем, чтó есть в наши дни либеральная демократия? Сохраняется ли на Западе либеральный консенсус основных политических партий или же наступление правых и левых популистов подрывает сами либеральные основы конституционных демократий? Кризис либеральной демократии — это миф или политическая реальность? Существует (возможен ли) в современной России подобный европейскому либеральный консенсус? Каков современный российский либерализм? Если он находится в кризисе, то какова природа этого кризиса? Переосмысливая новые вызовы либерализму в XXI веке, какие новые ответы мы можем предложить применительно к проблемам демократии, рационализма, свободы, идеологий — соперниц либерализма, единой Европы, гражданина и гражданства и другим? Именно эти вопросы были вынесены на обсуждение.

Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен

Руководитель бюро Фонда Фридриха Науманна в России (в 2012-2020 годах)


Он обучался политическим наукам, философии и экономике в Мюнхене и получил ученую степень магистра в области политической стратегии и коммуникации в Кентском Университете. Также был советником либерального депутата Европарламента.

Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен, руководитель Фонда Фридриха Науманна в России (в 2012-2020 годах), признает, что либерализм в наши дни находится в кризисе. Прежде всего речь идет об ослаблении международных либеральных институтов. Великобритания приняла решение о выходе из институтов Европейского союза, наблюдается конфронтация между национальными государствами и международными институтами и на других уровнях. Во многих обществах укрепляются антикапиталистические, антиглобалистские, антиинтеграционные настроения. В частности, такие настроения продемонстрировал электорат Дональда Трампа в США. Трамп, став президентом на волне таких настроений, стремится отменить или кардинально пересмотреть сложившиеся международные соглашения по торговле.


В единой Европе правые популистские движения стремятся заново укрепить власть национальных государств — в ущерб евроинтеграции, грозятся даже вовсе разрушить Европейский союз. Вдобавок к этому мы переживаем кризис рыночной экономики. На многих рынках финансовые кризисы, которые привели к снижению жизненного уровня людей повсюду — от Европы до России, что также усилило правопопулистские партии. В Германии партия «Альтернатива для Германии» (AfD) на федеральных выборах впервые сформировала крупную фракцию в Бундестаге. Все это требует от либералов переосмыслить свои действия в экономической сфере.


При этом вряд ли стоит всерьез говорить о переоткрытии или переизобретении либерализма. У него есть очень сильное и при этом неизменное ядро ценностей и идей, и главные из них — индивидуальная свобода и индивидуальная ответственность человека, индивидуальная, а не коллективная идентичность, высокое человеческое достоинство. На протяжении столетий именно это идейно-ценностное ядро отличало либерализм от его исторических соперников, таких как социализм с его приоритетом материального равенства и коллективной идентичности, а также консерватизм с его акцентом на стабильности и безопасности, причем общество здесь понимается как коллективистское(органическое «народное тело»), а государство при этом как национальное. Соответственно своим базовым ценностям либерализм в большей мере сфокусирован на создании и защите условий для индивидуальной свободы и потому, между прочим, высказывается за более сильное и эффективное государство, которое обеспечивает свободу индивидуального выбора и ответственность.

Кроме того, современные либералы добавляют новые краски в либеральную программу. В частности, выступают за то, чтобы государство стремилось обеспечить людям равенство возможностей на старте их карьеры, для чеготребуется бесплатное и доступное для всех желающих качественное образование. Но и здесь, в отличие от социалистов, для либералов главное не материальное равенство и коллективная идентичность, а создание возможностей для индивидуальной самореализации, поощрение самостоятельных решений людей.


Отдельным и своеобразным вызовом либерализму становится его правая версия, восходящая к классическому либерализму XVIII века, часто еще называемая либертарианством в его американской редакции. Правый либерализм делает основной акцент на свободных договорах между субъектами рыночных отношений, ставя в центр внимания рынок, а не либеральную демократию. Любые интервенции государства должны быть максимально ограничены в пользу индивидуальной свободы. Проблема, однако, в том, что такая версия либерализма представляет собой опасность для либеральных международных режимов и, кроме того, на практике зачастую ущемляет индивидуальные свободы в пользу крупных корпораций или привилегированных слоев.


Признавая реальность всех этих вызовов и кризисов, не следует тем не менее переизобретать либерализм. Напротив, нужно еще решительнее защищать принципы либерализма в международных отношениях и институциях, не давая им отходить от принципа верховенства права, создавая условия и рамки, в которых каждый может делать свой собственный выбор. Нужно защищать принцип субсидиарности, когда решения принимаются на возможно более низком, приближенном к людям уровне власти. На международном уровне нужно фокусироваться на равенстве условий и возможностей для всех, на честных правилах игры, на действенности международных законов, регулирования и на силе международных институтов. В экономике нужна поддержка свободы рынка и конкуренции на основе индивидуальной свободы и ответственности.


В полной мере сохраняет актуальность и силу принятый Либеральным интернационалом в 1947 году Оксфордский манифест, согласно которому либерализм исходит из того, что свобода и индивидуальная ответственность есть основа основ гражданского общества. Что государство есть лишь инструмент, служащий гражданам. Что любое решение государства должно уважать принцип демократической подотчетности. Что конституционная свобода основана на принципе разделения властей. Что правосудие должно быть быстрым, открытым и свободным от любого политического воздействия. Что контроль государства в экономике и рыночные монополии являются угрозой для политической свободы. Про соотношение между демократией и либерализмом очень коротко можно сказать так: либерализм — это принцип защиты самого маленького меньшинства, индивидуала.


Либерализм обеспечивает гарантии индивидуальной свободы. Либеральная идея — это защита демократии от стад охлократии.


Эти и другие классические принципы либерализма должны оставаться неизменными во имя процветания и мира. Все, что нам нужно сегодня, — научиться находить в свете этих незыблемых принципов конкретные либеральные ответы на конкретные вызовы современности, а не пытаться изобрести либерализм заново.

Смотрите больше публикаций автора
Красен Станчев

Адъюнкт-профессор Университета Софии, председатель правления Института рыночной экономики (IME)

Красен Станчев, адъюнкт-профессор Университета Софии, председатель правления Института рыночной экономики (IME), полагает, что нынешний кризис либеральной демократии не уникален; более того, подобные кризисы вполне обычное дело. Это можно проиллюстрировать на примере так называемых новых демократий (стран — членов ЕС из Центральной и Восточной Европы). Так называемый рыночный и демократический транзит в этих государствах был очень решительным и коротким по времени. Демократический транзит в основном состоялся уже на вторых свободных выборах, примерно в 1992 году (согласно известным критериям Яноша Корнаи). Но что произошло с этими странами позднее?

К концу 1990-х годов люди на востоке Европы уже вкусили от основных плодов демократического и рыночного транзита. Политическая конкуренция радикально изменила политические партии. У так называемых реформистских партий (реформированных бывших коммунистических) была сложная история, но при этом они не сопротивлялись введению рынка и частной собственности. Они даже радовались возвращению (реституции) собственности бывшим владельцам (существовавшей до прихода к власти коммунистов в 1940-е годы). Например, в Болгарии бывшим владельцам была возвращена практически вся собственность, отнятая в советский период, включая леса. Во всех этих странах практически не было оппозиции демократическим и рыночным реформам, а право частной собственности довольно рано было закреплено в их конституциях.

Все реформистские партии ЦВЕ были едины в том, что интеграция в ЕС и НАТО есть нормальный, естественный путь возвращения в Европу, более того — возвращения в нормальность. Так думало и население этих стран. Однако, когда правительства реформистов занялись выполнением требований ЕС по подготовке к вступлению в Союз, они позабыли о многочисленных проблемах на местном уровне. Тем не менее примерно в 1996–1997 годах все эти страны сумели восстановить свои экономики до докризисного уровня, но уже на новой рыночной основе. Сильно изменилось образование. С новыми дипломами у восточноевропейцев появилась возможность работать на западе Европы. Укрепилась общая свобода передвижения по континенту. Люди начали активно путешествовать и переезжать на новое место жительства. При этом социальное государство, оставшееся от времен социализма, нигде не было демонтировано.

Таким образом, конкуренция политических партий проходила в обстановке сокращения доходов государства, старения населения и массового отъезда молодежи за рубеж. На таком социальном фоне в ЦВЕ появились и набрали силу новые популистские партии — намного раньше, чем это произошло в Западной Европе или в США. Старые реформистские партии и их лидеры тем временем были больше заинтересованы в карьере в Брюсселе и теряли поддержку населения своих стран.

Их потеснили новые партии, с их несколькими очень простыми идеями. Государственный экономический интервенционизм. Ксенофобия. Очень примитивный взгляд на мир, согласно которому американцы выступают против европейцев, а в Европе Север борется против Юга. А еще — Россия сражается против Запада. Все эти простые идеи, в свою очередь, лишь усиливали ксенофобию. Программы популистских партий — причудливые сборники мифов относительно политики и экономики. И покуда старые реформистские партии занимались скучными технократическими досье, присланными из Брюсселя, новые популисты занимали их место во власти. Это произошло еще до катастрофы 9/11 и массового притока мигрантов в Европу. При этом, в отличие от России, в странах ЦВЕ не сложились олигархические режимы. Это объясняется главным образом частой сменой правительств — ни одно из них просто не успело, хотя и пыталось, создать и укрепить позиции «своих» олигархов.

В общем и целом, исторический переход на востоке Европы к рынку и демократии состоялся. 80% всех доходов от торговли и инвестиций в странах ЦВЕ поступают от торговли и инвестиций внутри ЕС. Даже Болгария, прежде ориентированная исключительно на СССР, полностью переориентировалась на рынки ЕС. Люди, голосуя за популистов, забывают об этом. Что ж, любое статус-кво строится на способности людей забывать.

Смотрите больше публикаций автора
Алексей Кара-Мурза

Доктор философских наук, Институт философии РАН


Специализируется на социальной и политической философии, истории российского либерализма

Алексей Кара-Мурза, д-р филос. наук, Институт философии РАН, обратил внимание на тот капитальный факт, что либерализм и демократия изначально конфликтуют между собой. Больше того, выдвинул тезис, что главный вызов современному либерализму как раз вызов со стороны демократии.

Невозможность осуществить либеральную демократию объясняется тем, что либерализм не в состоянии перевести либеральные ценности в успешную политическую риторику. Проблема либерализма — это проблема мировоззрения, ценностей, если угодно политической философии. А проблема либеральной демократии — это, конечно, не только риторика. Это в первую очередь институты, механизмы взаимодействия, обратной связи государства с обществом, электоральная политика, наличие политических партий, массмедиa и т.д.

В истории России вообще не было периодов либеральной демократии когда либеральные ценности победили бы демократическим путем. Этого не случилось ни при выборах в Учредительное собрание в 1917-м, ни в 1990-е годы, когда в России произошла антикоммунистическая революция — в известной степени демократическая, которая принесла Россия нам некоторые либеральные завоевания, но называть это победой либеральной демократии нельзя.

Если взглянуть на современную Европу, то наиболее безболезненно вопрос об утверждении либеральной демократии решила Великобритания — Англия, которая с либеральным проектом Джона Локка (XVII–XVIII века) сумела наладить механизмы трансляции либеральных свобод, которые раньше были чисто аристократическими, на все более и более широкие круги населения. Таким образом, в Англии произошла постепенная демократизация либерализма, которая притом протекала достаточно безболезненно. Даже нынешний Брекзит не что иное, как победа одного из двух либеральных проектов — британского и европейского. Поэтому ничего фундаменталистского, никакого отката от основ либерализма в нем нет.

Во Франции исторически случился прямо противоположный ход событий. Там наблюдалась либерализация первичной демократии, демократии-охлократии времен Великой революции, вместе с ее якобинской диктатурой, что предсказывал еще Руссо, как воплощение коллективной воли. Насыщение либеральными смыслами этой прямой демократии происходило чрезвычайно сложно, через цепочку революций, таких, что даже Париж наполовину сгорел в дни Парижской Коммуны. Это был самый настоящий охлократическй погром. Тем не менее во Франции сошлись в итоге два проекта:


1) либеральный проект Вольтера, который, кстати, был англоманом, как и Монтескье, и

2) руссоистские, социалистические, нелиберальные идеи. Произошел их непрочный синтез, и Франция до сих пор находится в подвешенном состоянии. Чья сторона (Вольтера или Руссо) возьмет — неизвестно.


В Германии, как и в России, ситуация была значительно более сложной, поскольку это был второй, или «полутретий», эшелон капитализма и модернизации, в странах которого восприятие либерализма с демократией происходило гораздо более противоречиво. Германия дала в ХХ веке страшный рецидив антилиберальной тоталитарной демократии, если вспоминать нацистские времена и всю процедуру прихода Гитлера к власти. Это закончилось установлением нацистского тоталитарного режима, но начиналось с демократических процедур при одновременном выхолащивании либерального содержания Веймарской республики. Германия, в силу известных причин, болела этим только 12 лет, а вот Россия болеет до сих пор.


В России не было периодов либеральной демократии, поэтому вопрос, как российским либералам следует транслировать в общество либеральные ценности — либо за счет риторики, либо за счет институтов, партийного строительства, либо еще как-то, — остается открытым. Применительно к современным российским либералам можно процитировать выдающегося кадета Василия Алексеевича Маклакова, который, умирая в 90 лет в Швейцарии, написал в своих последних мемуарах: «Мы хотели спасти страну, а не смогли спасти даже самих себя».

Следует честно ответить себе на неприятные вопросы. Чем мы, либералы, занимаемся? Мы хотим перестроить на либеральный лад Россию либо же мы хотим выжить в ней как либеральная субкультура?

Для последнего тоже потребуются очень серьезные усилия, потому что можно вообще исчезнуть, ставя себе максималистские задачи. Среди основных вопросов есть и такой: а существует ли антилиберальный общественный консенсус в России (в противоположность европейскому либеральному)? Что ж: он уже очень близок, но мы ему сопротивляемся. Во всяком случае, некоторые элементы серьезного либерального сопротивления удалось продемонстрировать в том числе в связи с празднованием 100-летней годовщины Февральской революции 1917 года и в других схожих случаях.

В своей борьбе либералы должны избегать разрушительных политических союзов с националистами, левыми и популистами. И помнить, что либерализм и демократия — вещи конфликтные, которые сходятся лишь при определенных общественных условиях.

Смотрите больше публикаций автора
Марк Урнов

Ординарный профессор, член ученого совета НИУ ВШЭ


Изучает ценностные ориентации, мотивации и стили управления для менеджеров России, Великобритании и Японии, разбирается в корпоративной культуре и иных гуманитарных аспектах функционирования крупных российских корпораций.

Марк Урнов, ординарный профессор, член ученого совета НИУ ВШЭ, отметил, что мы сегодня живем в очень нестабильных, странных и плохопредсказуемых условиях. Речь идет не только о России, но и о всей той цивилизации, которая обычно называется иудео-христианской, ядро которой составляют высокоразвитые страны.

Что в них происходит? В Европе — низкая рождаемость и сокращение численности коренного населения. Стыд за колониальное прошлое, а в Германии еще и за нацизм. Комплекс вины за социальное неравенство в мире создает почву для разгула воинственного паразитизма мигрантов, которому моральный и какой угодно культурный релятивизм не дает возможности противостоять, мешает создать устойчивую систему общей культурной идентичности. В результате в так называемых плавильных котлах Европы начинают появляться «сплавы», которые еще лет сорок назад трудно было себе представить.

Одновременно поднимает голову радикальный ислам, который, вообще-то, начал и ведет мировую войну. Появляются новые мощные мировые центры — будущие супердержавы, притом совсем не европейского толка, — Индия, Китай. То, что в Европе, в Соединенных Штатах, да и в России, ощущается упадок Запада, хорошо видно по многим признакам, в том числе по данным социологии. Наблюдается статусный, имиджевый, ролевой, ресурсный кризис цивилизации, которая была доминирующей на протяжении многих последних столетий. Упадок культурный, который по масштабам сопоставим с закатом Римской империи. Многие обвиняют в этом либерализм. Но так ли это?

Либерализмов на самом деле много. Например, либерализм социальный, который за последние несколько десятков лет стал доминантным течением в либеральной мысли. Что он дал миру? Он с либеральной точки зрения осмыслил такие аспекты нашего бытия, как позитивная свобода и позитивные права. Предложил социальные и политические условия и механизмы, которые обеспечивали бы людям так называемые равные возможности, причем в наилучшем ихварианте, с сохранением и социального неравенства, и какого угодно неравенства на уровне индивидуальном. Это обоснованный способ реализации личности на уровне социума, обострения конкуренции, которая дает возможность лучше использовать общественные ресурсы. И наконец, социальный либерализм дал нам понять, что естественный конфликт между негативной свободой, негативными правами и позитивной свободой, позитивными правами — это не фундаментальный конфликт, а конфликт нахождения меры между ними в конкретных условиях.

Социальным либерализмом сделано очень много для современного развития и процветания. В контекст доминантного социального либерализма входят и Рейган, и Тэтчер, и социал-демократы, и очень широкий круг других центристских политических сил.

Что ему оппонирует? На самом деле серьезных содержательных оппонентов у социального либерализма нет. Но чем занимался до последнего времени наш мощный социальный либерализм? Концентрировался на инструментальных (низких, технических) ценностях, пытаясь ответить на вопрос, как можно сделать человека максимально богатым и свободным. Проблема же терминальных (высших, в том числе духовных) ценностей оставалась для либералов за бортом. И получилось, что расцвет философии и политической практики либерализма совпал с торжеством разгульного и тупого гедонизма, который во многом ответствен за многие нынешние проблемы, в том числе и за падение рождаемости. Но винить в гедонизме и в кризисе цивилизации либерализм — все равно что винить в распаде Римской империи римское право. Для этого нет никаких оснований.

Что же либералам требуется сегодня, если они действительно хотят представить альтернативу вызовам либеральной цивилизации? Либералам следует обсуждать терминальные ценности, показывая, что то, что нужно человеческой природе, не сводится к потреблению материальных благ. Возможна либеральная ревизия пирамиды Маслоу. У человека есть глубинные фундаментальные потребности, которые, если либерализм хочет быть на высоте и отвечать на новые вызовы, ему придется обсуждать. Либерализму нужно переориентировать себя с исключительно инструментальных ценностей на ценности терминальные, расширив тем самым пространство для действий, пространство для дискуссий, пространство для деятельности.


В России либералам, конечно, сложнее, чем на Западе, потому что они тащат на себе тяжелое тоталитарное бремя. Если в Европе социальный либерализм преобладает, то в России он отнюдь не в почете — слабое течение, защищающее себя от либертарианцев, с одной стороны, и от тоталитаристов — с другой.

Необходимо понять, какие терминальные ценности необходимы для того, чтобы человеческая природа, человеческий индивидуум могли максимально себя раскрыть. Помимо этого, необходимо осознать, что либерализм не массовое движение и если он хочет удерживать свои позиции, то, наверное, нужно озаботиться в первую очередь формированием адекватной, сильной, серьезной либеральной элиты. Для России это проблема номер один. Для Запада, видимо, тоже, потому что вопрос о ценностях касается всех.

Таким образом, два базовых направления, которые нужно прорабатывать сегодня либералам, — это обсуждение терминальных (высших) ценностей духовной природы человека наряду с потребительскими, инструментальными ценностями и поиск способов формирования грамотной, эффективной либеральной элиты.

Смотрите больше публикаций автора

«
Екатерина Шульман, политолог, доцент Института общественных наук РАНХиГС, сделала акцент на двух противоречиях, уже отмеченных в ходе дискуссии. Первое — противоречие между либерализмом и демократией.Либеральная демократия не единственно возможная форма демократии. И второе, еще менее лежащее на поверхности, — противоречие между правами и свободами человека.


В современном публичном дискурсе произошла редукция демократии до либерализма, либерализма до вопросов прав человека, прав человека до прав меньшинств. Таким образом, те, кто говорят о либерализме, по необходимости выглядят в массовом сознании прежде всего защитниками прав меньшинств. В результате те, кто выступают против сложившегося либерального консенсуса в политическом пространстве, парадоксальным образом выступают почти всегда с тезисами о свободе, об освобождении. Они говорят о том, что экономическая свобода в ЕС задавлена брюссельской бюрократией, что свобода простого американца задавлена бюрократией вашингтонской, что «либеральный террор» в публичном пространстве и либеральная политкорректность не дают никому открыть рта. То есть все они тоже по-своему выступают за свободу.

Многое из того, что говорит и делает президент Трамп, — это либертарианская программа.

Многое же из того, что делает Европейский союз, есть, по сути, плановая и социалистическая политика, в которой очень много диктата, если не государственного, то надгосударственных структур. Соответственно, если мы не разглядим основ позиции, на которой стоят противники публичного либерализма, сложившегося как нечто общеобязательное, мы не поймем их мотиваций. И будем говорить, как часто говорят, что это просто люди неграмотные, плохие-злые, расисты-сексисты, поэтому они так себя ведут, поэтому они так неправильно голосуют. Но нет. Они выступают от имени своей потребности, своей насущной нужды. Это либералам нужно понимать и учитывать в своей политике.

»
По мнению Красена Станчева, то, что, скажем, в Великобритании часто трактуется как диктат Брюсселя, на деле никакой не диктат, а скорее дилемма, заключенная в природе Европейского союза. Фактически дело в том, что в ЕС очень много уровней представительности и власти. Очень часто людям вообще непонятно, что происходит в Союзе, кто, что и как там решает. На самом деле мы выбираем своих национальных представителей в Европейский парламент, выбираем наших национальных президентов, премьеров. Поэтому все то, что потом в Европейском парламенте или в Европейской комиссии стараются внедрить в жизнь, в конце концов является политикой тех, кого мы сами избрали: президентов, премьеров, депутатов. Обычные же люди теряют нити многочисленных слоев госуправления, для них это действительно сложно. Чтобы понять, что и как происходит в ЕС, нужно по крайней мере иметь диссертацию по политологии.

Народ, голосующий потому и голосует за упрощенцев-популистов, что не хочет заниматься всем этим, вникать в сложное устройство ЕС. У людей есть более важные дела: как жить, куда ехать, как устроить жизнь детей. Всем до лампочки, что такое Европейский союз, но при этом все охотно толкуют Европейский союз как диктат. Вот последний показательный пример. Многих возмущают европейские налоги (или, точнее, квазиналоги), которые собирает с членов ЕС «Брюссель» (институты ЕС) на общие задачи Союза. Это порядка 535 млрд евро в год со всех 28 стран ЕС, что, в сущности, очень мало. Весь этот европейский квазиналог и направления его трат утверждаются в конечном счете теми, кого мы избрали в Европейский совет (то есть нашими же национальными правительствами).

Но даже те, кто избран в Европейский совет и принимает там решения, предпочитают ругать Европейский союз, потому что таким нехитрым способом выглядят хорошо в глазах своих избирателей.

Смотрите больше публикаций автора

«
Алексей Кара-Мурза согласился с тем, что либералы в общественном сознании, даже в демократическом обществе, воспринимаются сегодня как по преимуществу защитники меньшинств. Но это проблема нелибералов. Это проблема демократов. Определение демократии — реализация воли большинства при гарантиях прав меньшинства. Это входит в основное определение современной либеральной демократии. В определение либерализма это никак не входит.

Защита униженных и оскорбленных скорее проблематика социализма. Во многом демагогическая, надо добавить. Никогда социалисты и коммунисты толком ни униженных, ни оскорбленных защитить не могли. Проблематика же либерализма защита прав креативных, самодостаточных, ответственных и работающих, живущих по закону, то есть законопослушных, людей. Вот права каких людей нужно защищать. Либерализм должен четко заявить в этой части о своей позиции. Формулировка «мой дом — моя крепость» принадлежат Джону Локку, основоположнику либерализма. Либералы обязаны в первую очередь защищать интересы ответственного, законопослушного, платящего налоги хозяина, а потом уже подумать о несчастных, униженных и оскорбленных. Мы должны в первую очередь обратиться к тем, кто не только нас понимает, но и живет так, как мы хотим понимать. Вот в этой ситуации — такой инверсии — думаю, что у либералов появляются хорошие политические шансы.

Смотрите больше публикаций автора

»
Татьяна Ворожейкина, профессор, политолог, считает, что, Маргарет Тэтчер не либерал, а консерватор. Именно ей принадлежит известная фраза there is no such thing as society («не существует такой вещи, как общество»). Точно так же и лидер нынешних британских консерваторов Тереза Мэй выступает с яркими антилиберальными речами. Она прежде всего защищает национальный суверенитет против космополитизма и говорит: «Если вы гражданин мира, то вы не в состоянии быть подлинным гражданином».

Это консервативный курс на изоляцию, на усиление государственного вмешательства с целью стимулировать те отрасли промышленности, которые обеспечат британцам занятость. Иначе говоря, политика Мэй совершенно однозначно антирыночная, коллективистская, и либеральный журнал «Экономист» именно так определяет ее антилиберальную позицию.

Также есть принципиальное возражение относительно критики мигрантов в Европе. В статье журнала «Экономист» о современной Германии было убедительно показано, что количество налогов, выплачиваемых иммигрантами в Германии, на порядки превышает сумму получаемых ими государственных пособий. Это опровергает мнение о так называемом воинствующем паразитизме мигрантов. В той же статье говорится, что недавние мигранты, — а это в значительной степени образованные мужчины активных возрастов, — гораздо более предпринимательски настроены, чем средние немцы. По мнению «Экономиста», нельзя говорить о предприимчивости как исключительно о достоинстве немцев. Напротив, наряду со склонностью к риску она является преимуществом мигрантов.

Треть новых стартапов в Германии принадлежит иммигрантам. По всему Европейскому союзу подобные данные отсутствуют, но можно предположить, что, поскольку Германия принимает наибольшее количество беженцев по сравнению со всеми остальными странами ЕС, так же дело обстоит и в Союзе в целом. Иначе говоря, представления о воинствующем паразитизме мигрантов не более чем миф.


«
Красен Станчев отмечает, что перед всеми социалистическими странами в 1989 году встала общая проблема: что делать с так называемыми бывшими (лидерами и активными сотрудниками коммунистических режимов). Политически выбор был между rule of law, правлением закона, а не человека, и поражением в правах тех, кто был у власти.

Все страны выбрали управление путем закона (верховенствоконституционного права). То, что Венгрия Виктора Орбана выглядит сейчас коррумпированным мафиозным государством, объясняется тем, что в Венгрии во времена «Круглого стола» (конец 1989 — 1990 год) политики решили не открывать свои личные досье в КГБ и его аналогах в странах ЦВЕ. Сейчас, когда все стали догадываться, о чем речь, начали думать и о том, кто такой Дюрчань и кто такой Орбан, почему Петера- кош Бот сделался министром финансов и проч. Но это внутренняя проблема Венгрии, а в 1989–1990 годы, повторим, было принято решение не трогать старых лидеров, не начинать реформы с ограничения прав и с насилия.

Смотрите больше публикаций автора

»
Относительно определения либерализма в наши дни — Алексей Кара-Мурза настаивает на том, что это прежде всего солидарность с людьми креативными, самодостаточными, законопослушными, а вовсе не с униженными и оскорбленными.

Либерализм — мощная сила, которая насытила своими идеями и консервативную и либеральную партии. Не нужно мерить, у кого из них больше либерализма. Но интерпретация в рамках противопоставления «правый либерализм против левого» вполне возможна. Хотя динамика в политических доктринах наблюдается все время. Например, левые либералы все больше превращаются в социалистов.

В качестве противовеса этому правые либералы начинают подавать консервативные знаки. Если мигранты в Европе создают стартапы и платят налоги — они естественные союзники либералов. В свое время, после революции 1917 года, русская эмиграция в Югославии создала огромное количество успешных стартапов, которые подняли страну на новый уровень. Это были лучшие врачи, лучшие инженеры, лучшие администраторы. За таких беженцев либералы должны стоять горой, как за людей креативных, самодостаточных и законопослушных. Может, поэтому немцы так спокойны сейчас, что умеют абсорбировать большие массы мигрантов в свое общество и двигаться вместе к общей пользе.

Что касается новых позитивных образов для современных либералов, то вспомним, например, гениальный роман Михаила Булгакова «Собачье сердце», в котором изображены либерал и охлократическая коалиция шариковых и швондеров, Либерал — профессор Преображенский, который голосовал бы либо за правых кадетов типа В. Маклакова, либо за левых октябристов типа А. Гучкова. Он находится в либеральном центре. Это наш человек. А шариковы и швондеры — не наши. Почему мы должны заботиться о Шарикове? Почему мы должны слушать швондеров, которые паразитируют на шариковых? У либералов и без того имеется прекрасная социальная база, с которой они и должны работать.


В современной России профессор Преображенский и такие, как он, не имеют своего политического представительства. И когда он говорит: «Не хочу я сдавать деньги на каких-то голодранцев» — правильно говорит.

Смотрите больше публикаций автора

«
Автор этой статьи также задается вопросом, была ли премьер-министр Тэтчер либералом, и считает, что в ряде принципиальных фундаментальных областей — несомненно.

Экономическая политика Тэтчер была последовательно либеральной. Она осуществлялась по лекалам Лондонской и Чикагской школ экономики. Приватизация, дерегулирование, поддержка свободного предпринимательства, сокращение государства. Экономическая политика Тэтчер в единой Европе также была либеральной. Именно Тэтчер была одним из главных лоббистов единого внутреннего рынка ЕЭС, снятия барьеров для торговли и инвестиций.

Фритрейдерство, открытые рынки, сокращение роли государства в экономике, сокращение налогов, оптимизация социальных программ— все это было либеральной программой тэтчеризма. То, что при всем этом в вопросах внешней политики: войны с Аргентиной, холодной войны и гонки вооружений, борьбы с СССР — она была консерватором и империалистом, тоже верно.

Что касается современного либерализма, то в основе его политической программы лежит дебюрократизация, дерегулирование, защита прав и свобод человека, прав собственности, поддержка европейской интеграции как проекта, снимающего барьеры между странами и формирующего европейское единство. То есть все то, что сейчас активно атакуется слева и справа.

Если говорить о Трампе, то и он либерал во многих отношениях, в частности в экономических своих начинаниях внутри США, но, когда он призывает к возведению барьеров для беженцев и мигрантов, он не либерал, потому что противостоит такой ценности, как свобода передвижения. И он не либерал, когда называет прессу врагом народа.


»
Татьяна Ворожейкина, со своей стороны, полагает, что Трамп нарушает главную ценность либерализма —свободу передвижения капиталов. Он говорит: «Всех к ногтю, кто будет с Мексикой торговать!»

Протекционизм не либерализм, стена с Мексикой не либерализм, ограничения для мигрантов не либерализм, «пресса — враг народа» не либерализм. В чем-то Трамп либертарианец, но в целом не либерал.


«
По мнению Марка Урнова, либерализм как доктрина означает признание приоритета интересов личности над приоритетами группы. Но дальше начинаются градации. Если принимается тезис о создании равных возможностей в той или иной степени, значит мы уходим в социальный либерализм. Если не принимается, если утверждается принцип «кто выжил, тот и выжил», то такая позиция называется либертарианством. Если отрицается принцип приоритета интересов личности, то так или иначе мы вползаем сначала в социализм, потом в тоталитаризм.

Что касается мигрантов, то основная проблема заключается в том, что в их среде существует иная культура со своей системой ценностей, человеческих взаимоотношений. Если культура из XIX века или более древняя приходит в современную Европу, пусть и с успешными стартапами, и если она не «переваривается» европейской культурой, то и сама европейская культура тоже со временем меняется. Как будут действовать все эти успешные стартапы, когда, скажем абстрактно, в Европе победит мусульманство? Можно ли быть уверенным в том, что в Европе будет и впредь развиваться характерный для нее индивидуалистический капитализм? Поэтому, когда мы рассуждаем о сокращении численности коренного населения и замещении его инокультурными элементами, мы не должны говорить только об эффективности экономических стартапов и предпринимательской инициативы.

Следует говорить и о наборе ценностей, который в том числе включает ценность частного предпринимательства. Если инокультурные мигранты начинают говорить иным языком, иным образом общаться с людьми, иным образом представлять себе власть, взаимоотношения между мужчинами и женщинами, то может сформироваться совсем другое общество, не стимулирующее в конечном счете те же самые стартапы, не либеральное в своей основе.

Российское общество — это общество, изуродованное тоталитаризмом, общество, в котором на протяжении многих лет после краха СССР устойчиво держится высокий уровень авторитарности. Сохраняется авторитарный синдром. Какие-то либеральные компоненты усиливаются, какие-то ослабевают, но в общем, если социологически посчитать, мы увидим, что в обществе мало что меняется, причем даже при смене поколений.

Что можно сделать в этих неблагоприятных для либералов условиях? Может быть, нужно по-иному разговаривать и по-иному себя вести в избирательных кампаниях. Но что абсолютно необходимо стратегически — формировать современную либеральную элиту, которой в России на сегодняшний день нет. Но это долгая работа, работа на поколения. Когда социолог Валерия Касамара во время своих исследований берет интервью у московских бомжей и у депутатов Государственной Думы, выясняется, что тексты тех и других неразличимы, причем не только по идеям, но и по словарю. Разница между средним классом и рабочим классом, элитой и не элитой в России на порядок меньше, чем в любом другом европейском сообществе.

Поразительная авторитарная однородность общества говорит о том, что до политической победы либералов в России еще очень далеко. Нам надо готовить фундамент для этого, создавая элиту, пропитанную ценностями свободы. Сумеем ли мы выжить, не развалится ли общество, в котором на разрушение работают мощные негативные факторы, и внутренние, и внешние, — большой вопрос. Но действовать нам следует прежде всего в этом направлении.

Смотрите больше публикаций автора

»

Профессор НИУ ВШЭ Анатолий Вишневский считает, что либерализм — явление историческое. Оно появляется на определенном этапе истории, когда на него формируется общественный запрос. Средневековой Европе либерализм был не нужен, как и крепостной России. Декабрист Пестель не мог быть либералом, даже если бы победил в декабре 1825 года.


Либерализм это идеология, психология и мироощущение сложного общества, а непримитивного средневекового религиозного общества, в котором есть царь и сохраняется непререкаемый авторитет главы семьи. Есть даже соответствующая русская поговорка: «Большак в дому, что хан в Крыму». Это общество не признает никакого либерализма, никакого отступления от иерархии и власти авторитета.


Освальд Шпенглер писал, причем уже в ХХ веке, что либерализм — это система, с которой жить невозможно в принципе. Он полагал, что нужно говорить не об обществе, а о народе. Это важное философское различение — общество многослойно, состоит из разных интересов, их могут выражать разные люди, они могут иметь разные точки зрения, и именно здесь находится место либерализму. А народ, по всем представлениям о нем (можно в этом смысле перебрать множество схожих представлений и политических проектов ХХ века), — это что-то единое, органическое, неразделимое. Ключевые слова в таком понимании народа — единство, слитность.

Партия должна называться «Единая Россия», а не какая-то другая. А для либералов ценность как раз в том, чтобы Россия, как общество, была не единая, а сложная, в том, чтобы здесь сосуществовали разные позиции, чтобы люди могли их свободно выражать и находить баланс интересов. У Рабле на дверях утопического Телемского аббатства написано: «Делай, что хочешь». Потом объясняется, что в условиях такой полной свободы человек должен быть ответственным. Уже в те времена (XVI век) Рабле провозглашал идеи либерализма: свобода для кто угодно, в том числе и для цыган, и для женщины, которая не хочет рожать, и т.д.

Нечего учить людей, что им делать. Как потом с этим жить обществу? Невозможно согласиться со Шпенглером, что жить невозможно, но, несомненно, жить в свободном обществе много сложнее, чем в несвободном. Достоевский писал, что самое тяжелое для человека — бремя выбора, бремя ответственности. Когда нужно выбирать, тогда-то и становится страшно. Для Достоевского «Делай, что хочешь» звучит как вседозволенность. И в России это так до сих пор воспринимается. Если можно делать что-то, то обязательно нужны Дума и президент, чтобы всем предписать строгие правила и запреты.

Не факт, что можно явно противопоставлять либерализм демократии. Может быть, это и не одно и то же, но современное общество, именно современное (модерновое), настолько сложное намного сложнее христианского общества, что оно объективно нуждается в либерализме.

Современное городское общество (промышленное, постиндустриальное и проч.) должно быть устроено так, что в нем, как в античном хоре, одни поют одно, другие поют другое, а человек выбирает между различными партиями. Нельзя сказать, что демократы лучше, чем республиканцы, или республиканцы лучше, чем демократы. Хорошо, что в современном сложном обществе есть и те и другие. И что они тянут в разные стороны. И что человек может свободно выбирать между ними. И тогда мы получаем итоги выборов: 52% против 48%. А когда у правящей партии 99%, становится очевидной принципиальная разница между либерализмом и антилиберализмом.


«
Евгений Ясин, профессор, научный руководитель НИУ ВШЭ, министр экономики России в 1994–1997 годах, полагает, что свобода центр всего либерализма. Те, кто считает самой важной ценностью свободу, — либералы. Другие — за справедливость. Это представители большинства — бедных, которые зачастую не хотят особенно напрягаться, но тем не менее хотят иметь то же самое, что имеют их более состоятельные сограждане. Это социализм. И третья составляющая — власть: мы живем в обществе, в котором должен быть порядок, и кто-то обязан устанавливать этот порядок, но только если у него в руках сосредоточена власть, — так считают консерваторы.

В течение длительного исторического времени разрабатываются и применяются две разные модели общественного развития. Первая — иерархическая. Иерархия, где сверху вниз господствует статус и подчинение, связана с определенными историческими формами, в которых есть царь, князья, аристократия и под ними люди, которые им подчиняются. Например, феодальное общество структурировано как иерархия. Другая общественная система — рынок. В этой системе встречаются два человека, у одного есть деньги, у другого — товары, которые нужны первому. Они свободно обмениваются, они абсолютно равны в этом обмене, и если вы берете массу такого рода обменов и такого рода равных участников, вы получаете рынок.

Если вспомнить, что человечество переживало за последние 300–500 лет, то это было столкновение вертикальной иерархической модели и рыночной горизонтальной модели. Существовал феодализм, потом вырос капитализм, позднее появился социализм вместе со всеми своими идеями. Исторически рождение либерализма было связано с появлением рыночной экономики и борьбой буржуазии за то, чтобы получить возможности для свободного развития. Буржуазия не особо заботилась о трудящихся массах — капиталист мог свободно купить рабочую силу на рынке труда, и больше его ничего не интересовало. Но он, конечно, был против старой иерархии, то есть против монархии и аристократии, потому что хотел, чтобы в его распоряжении была свободная сетевая система политики и экономики.

В результате внутри европейской культуры произошли острые столкновения с другими, архаическими культурами (так называемые буржуазные революции) и образовалось современное либеральное буржуазное общество. В Европе возобладала либеральная капиталистическая культура, она и является образцом. Везде, где есть живые люди, они обязательно создадут сами себе кучу проблем, но проблемы эти решаются легче в либеральных демократиях. В то же время свободное общество богаче, потому что в нем есть конкуренция экономическая и политическая, то есть демократия. Демократия это жизнь с большей прибылью и бóльшим удовольствием. Потому либералы и верят в жизненность либерализма.


»
Кирилл Рогов, политолог, экономист, журналист, замечает, что у либералов есть пока несколько громких неудач, таких как избрание Трампа в США, Брекзит, рост правого популизма в объединенной Европе. Все эти неудачи, вместе взятые, могут вылиться в общий кризис либерализма, хотя на данный момент не до конца понятно, можно ли это назвать кризисом. Кроме того, сам по себе кризис — это очень хорошо. Есть на эту тему известная экономическая работа «Ни за что не пропустите кризис»: когда приходит кризис, наступает подходящее время для изменений, для того, что- бы произошло что-то хорошее.


Но, предположим, кризис все же есть; по крайней мере, есть предпосылки и предощущение такого кризиса. Тогда вопрос — это кризис чего? Как представляется, в ходе дискуссии уже стало ясно, что кризис, возможно, испытывает либеральный мейнстрим, который сложился во второй половине ХХ века и сам по себе есть сложный компромисс между социальным либерализмом и экономическим либерализмом. У него есть еще два важнейших элемента: глобализация и толерантность. Эта достаточно неопределенная совокупность ценностей и формирует компромиссный либеральный мейнстрим, с которым сегодня возникла некоторая проблема.

Чтобы понять природу и условия возникновения этой проблемы, полезно взглянуть на нее в контексте больших политэкономических циклов. Весь современный либеральный мейнстрим сформировался в то время, когда западный капитализм противостоял угрозе со стороны коммунистического проекта, маневрировал и в силу этого сам был вынужден существенно видоизменяться. Затем мы имели примерно 25 лет посткоммунистической истории (после 1989 года). В этой посткоммунистической истории главным было даже не то, что исчез коммунизм, а то, что начался процесс глобализации, который по своей сути был процессом колоссального перетока капитала из Западной Европы и Америки на новые развивающиеся рынки. Он вызвал мощный экономический рост в развивающихся странах, как и их включение в общие рынки. Привел к формированию большого корпуса стран с нелиберальным капитализмом, который не прошел того пути, что прошел европейский капитализм в середине ХХ века. Этот нелиберальный капитализм сейчас является значимым мировым фактором (как в экономике, так и в политике).


У него другие (по сравнению с западными) институциональные представления, он доказал, в частности, что для быстрого и сильного экономического роста не нужны ни хорошая судебная система, ни даже совершенная защита прав собственности. Очень многое из того, что считалось обязательным условием экономического роста, ему оказалось не нужно — и без того обеспечивается бурный рост экономики и доходов. Рост нелиберального капитализма к тому же интегрировал элиты Запада, которые с ним охотно и с выгодой взаимодействуют, поскольку в развивающихся странах у них размещены немалые капиталы.

Еще один очень важный фактор изменений: в то время как от глобализации капитал на Западе сильно выигрывал, рынки труда, в основном западные, принимали на себя немалые издержки этого процесса. Ведь западный капитал мог идти на новые рынки и там зарабатывать, в то время как старые западные рынки труда, наоборот находились под давлением в результате притока дешевой рабочей силы и переноса производств на восток и юг, поэтому заработная плата в старых индустриальных странах переставала расти, даже менялась не в лучшую сторону структура экономики. Доля труда в экономике ряда развитых стран начала сокращаться. Заметно ее уменьшили, к примеру, Соединенные Штаты и Германия. Они, с одной стороны, сохраняли довольно высокие темпы роста, но с другой — перестали расти зарплаты, увеличивалась безработица. Это ложилось на плечи тех, кто находился на рынке труда и испытывал мощное давление извне дешевой рабочей силы и в виде мигрантов, и в виде переноса производств.

Такие глобальные процессы сформировали довольно жесткие политико-экономические вызовы и систему новых острых противоречий, которые в следующем длинном цикле придется как-то решать (сейчас мы как раз находимся в конце очередного большого цикла).
Сложно сказать, как будет выглядеть либерализм в дальнейшем, какова будет его позитивная повестка, но, возможно, сегодняшний кризис либерализма приведет к очищению последнего. Ведь в том, что, например, победил Трамп, тоже есть очищающее, правильное содержание, потому что его успех демонстрирует кризис сложившихся мейнстримных элит в американском обществе и вызов, который они получили от населения. Этот вызов для демократии, для развития свободы, для развития либерализма потенциально очень важный и продуктивный фактор.


«
Татьяна Ворожейкина акцентирует внимание на трех основных тезисах. Первый касается свободы и справедливости: на самом деле противоречия между этими ценностями в развитии Европы после 1945 года не было. Главным достижением послевоенного времени было непротиворечивое сочетание либерального принципа свободы и социального (социал-демократического) принципа социальной справедливости. На этом базируется политическая устойчивость либеральной демократии: голосуя за соответствующие партии право- или левоцентристского направления, большинство избирателей добивались того, чтобы их интересы учитывались в политике государства. В условиях индустриальной системы это обеспечивало устойчивый рост благосостояния наемных трудящихся и увеличение численности среднего класса. Более того, развитие, которое было обеспечено в это семидесятилетие, включало и свободу и справедливость, делая индивидуальную свободу основой движения вперед. Считалось, что на этой же основе после краха СССР и всего советского блока в этих странах тоже возникнут аналогичные западным рынок, гражданское общество и политическая демократия. Что из этого вышло на практике?

Первое: отсутствие реальной демократической политической реформы, какая, скажем, была проведена в Польше или в Бразилии в их поставторитарном развитии, не позволило создать для тех, кто нес основные издержки экономического кризиса и экономической либерализации, то есть для основной массы граждан России, каналов социального и политического представительства. Демократические институты, и это правило не знает исключений, устойчивы только тогда, когда люди считают их эффективными каналами для отстаивания своих интересов. Посмотрите на Индию. Это страна, где, казалось бы, не должны функционировать никакие институты, страна с уникальным по сложности общественным космосом, страна, которая должна была бы развалиться... Но при этом в Индии каким-то чудодейственным способом работают каналы демократического представительства, и в результате она на протяжении уже многих десятилетий остается стабильной и прогрессирующей страной.

В России реальных политических реформ проведено не было, и именно поэтому демократия и либерализм для большинства народа стали ругательными словами или пустой абстракцией. Не потому, что в России отсталый народ, а потому, что к нему неподобающим образом отнеслись политики.

Другой момент, не менее важный с точки зрения либеральных перспектив. Следствием избранного Россией способа перехода к рынку стало отсутствие государства как системы публичных институтов, обеспечивающих гарантии частной собственности, сделок, и прежде всего отсутствие независимого суда. В итоге не получилось ни демократии, ни рынка. Можно утверждать, что за судьбу либерализма в России несут ответственность и те, кто вначале 1990-х называл себя либералами.


И в Европе, и в России проблема заключается в дискредитации слов. Либерализм сегодня немоден. Но при этом сохраняется, к счастью, понятие, которое остается более или менее популярным. Это понятие демократии. Большинство населения в России выступает за демократию (даже если не очень хорошо представляет, о чем именно идет речь). В Европе — тем более. Поэтому в новой программе для либералов речь должна идти прежде всего о демократии и акцент должен делаться не просто на права личности и роль индивидуума, а на отношения индивидуума и государства. Именно это принципиально важный вопрос для современного либерализма.

Все общества делятся на два типа. В феодальных, условно говоря, обществах личность закрепощена и является фактически собственностью правящей элиты (до сих пор это в России норма). В Европе, где господствует второй, свободный, тип общества, ситуация лучше; здесь развиваются гражданские общества, в которых сложились более сбалансированные взаимоотношения между человеком и государством. Идея абсолютного примата человека над государством является упрощением. Речь должна идти о договоре. Государство должно быть агентом, который реализует общественный и мой личный конкретный интерес. И для России, и для Европы актуально снижение роли государства. Возможно, начинать стоит с надгосударственных институтов, тех же брюссельских, которые воспринимаются сегодня людьми как супергосударство.


Понятно, что не предлагается перейти к анархизму и надо думать, как все лучше устроить на практике. Ясно одно — бóльшая часть населения в Европе и даже в России понимает, что государства стало слишком много. Чтобы государство превратилось в инструмент для реализации общественного интереса и интереса конкретного человека, его необходимо разумно ограничить.

Второе, с чем либералы могут впрыгнуть в актуальную демократическую повестку, — тема децентрализации власти. Если мы говорим о единой Европе, то речь не о том, чтобы распустить Евросоюз или чтобы в нем не было процессов интеграции. Но реальное повышение роли власти местного уровня наблюдается во многих странах Европы. Италия стала страной регионов. Польша до прихода нынешней власти уже провела реформу по децентрализации и стала страной воеводств, гмин и т.д. Германия — страна в достаточной степени децентрализованная.

Либералы должны стоять за самый низовой уровень власти за местное самоуправление, за коммуны. Если я свободный человек, то имею право объединяться с такими же, как я, и решать вместе с ними местные проблемы. Государство не должно указывать, с кем мне объединяться, каким образом и для достижения каких целей. Для либералов принципиально важно, чтобы власть спустилась как можно ниже, с передачей вниз налогов, полномочий и проч.

А в экономическом смысле либерализм означает свободу малого бизнеса. Свободу мельчайшего предпринимательства. Причем это абсолютно не противоречит экономике XXI века. Это не примитивизация экономики, а, напротив, ее усложнение. Итак, оптимизация роли государства и децентрализация власти и экономики представляют собой два пункта либеральной повестки, интегрированной при этом в общедемократический процесс.

»
Андрей Нечаев, д-р экон. наук, профессор РЭУ им. Г.В. Плеханова, министр экономики России в 1992–1993 годах, полагает, что в Европейском союзе политические трудности сводятся к двум основным моментам. Значительной части европейцев, во-первых, надоела евро- бюрократия и, во-вторых, не нравится процесс массовой миграции, особенно ее последняя волна, пришедшая в Европу. Однако правящие либеральные политики пока не нашли адекватного ответа на эти вызовы.

Что касается России, то в 1992 году был очень короткий, месяцев восемь, период, когда нашу экономическую политику с большой долей условности можно было назвать либеральной. Больше никогда и никакой либеральной экономической политики в чистом виде в России не было. То, что сейчас называют либеральной политикой и что в основном и ставится либералам в упрек, сводится к тому, что Центральный банк под руководством Э. Набиуллиной печатает деньги недостаточно активно. Никаких других примеров того, что у нас проводится либеральная экономическая политика, привести невозможно. Все в действительности происходит ровно наоборот. Государства все больше, налоги растут, регулирование усложняется и проч. и проч.

В российской внутренней политике никакого либерализма нет и в помине, здесь и доказывать ничего не надо. Поэтому у российских либералов задачи совершенно
другие, не европейские. Нам необходимо хоть чуть-чуть, хоть какие-то крохи либерализма вернуть в жизнь и защитить само понятие либерализма, которое благодаря усилиям официальной пропаганды стало пугалом для детей и взрослых.


«
Дмитрий Травин, профессор Европейского университета (Санкт-Петербург), напоминает, что либеральные партии в чистом виде и с чисто либеральной повесткой дня никогда и нигде не доминировали, не побеждали и в этом смысле кризиса либерализма нет. Кризис либерализма наблюдается в другом смысле, в экономическом. В той части, которая называется free trade (свобода торговли).


В истории фритрейдерства были периоды, когда оно доминировало, и периоды, когда государства проводили активную протекционистскую политику. В эпоху меркантилизма, в XVIII веке, доминировал протекционизм, потом он постепенно ослаб, и с сороковых годов XIX века, с момента, когда в Англии были отменены так называемые хлебные законы (чисто протекционистские), в Европе стало доминировать фритрейдерство. На протяжении жизни одного-двух поколений идеи фритрейдерства были чрезвычайно распространены, и какое-то время казалось, что они победили навсегда. Но после экономического кризиса 1873 года сначала в Германии, а после в Австро-Венгрии протекционизм вновь начал набирать силу, и фактически все страны Европы к концу XIX века стали протекционистскими — в большей или меньшей степени. Дольше всех на позициях защиты свободы торговли держались Англия и Бельгия, но в конце концов в том или ином виде протекционистское начало захватило и их.

Протекционистский период длился до самого конца Второй мировой войны. Иногда экономисты укорачивают его, говорят, что протекционизм доминировал только между Первой и Второй мировыми войнами, но все же, если быть точным, началась эпоха протекционизма с экономического кризиса 1873 года и продолжалась до 1940-х годов. Это был очень долгий период. После Второй мировой войны стали вновь усиливаться фритрейдерские тенденции. В 1957 году появилось Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), ГАТТ1 постепенно трансформировалось в ВТО.

Последние лет тридцать фритрейдерские принципы доминировали во всем мире, причем сейчас надо говорить не только о свободной торговле товарами, но и о свободном движении капиталов. Валютные ограничения ослабли, миграция рабочей силы, напротив, увеличилась. Все эти факторы были либеральными по своей природе.

Сейчас, по-видимому, мы находимся на очередном нелиберальном переломе. Начался новый цикл ослабления фритрейдерства. Это уже проявляется в деятельности Трампа в США, в Брекзите.

Смотрите больше публикаций автора
1. ГАТТ — многостороннее межправительственное соглашение о снижении ограничений в международной торговле, заключенное ведущими торговыми странами мира. После переговоров между 23 государствами в 1947 году в Женеве соглашение вступило в силу 1 января 1948 года.
Идеи о том, что надо ограничивать миграцию рабочей силы и свободный переток капитала в страны с дешевой рабочей силой довольно широко распространены во всем мире. Скорее всего, и в Европе эти тенденции в ближайшие годы будут только усиливаться, особенно если на выборах будут побеждать политики, подобные Марин Ле Пен. В России свои специфические проблемы. Но, случайно или нет, здесь два с половиной года назад были приняты жесткие продуктовые санкции против Европы и Северной Америки. Это тоже явно антифритрейдерские меры.

С чем связаны столь крутые повороты политики на протяжении длительного исторического развития Европы? Они далеко не случайны. Дело не в том, что к власти приходят люди с новыми мозгами, с новым сознанием, — изменения политики практически всегда являются откликом на меняющиеся условия жизни. Меркантилизм стал погибать, потому что свободная торговля, свободная экономика, в основном на английском примере, показали, что так развиваться лучше, быстрее. Однако либералы не смогли своей фритрейдерской политикой удержать Европу от крупного экономического кризиса, это вызвало сильное недовольство масс, что вкупе с определенными политическими манипуляциями и привело к протекционистскому повороту 1873 года.

И впоследствии фритрейдерство то усиливалось, то ослабевало по вполне объективным причинам. В наши дни основная причина антилиберального поворота состоит в том, что глобализация, активно идущая в последние десятилетия, сформировала очень серьезные новые группы интересов в развитых странах мира, включая группы интересов, проигрывающие от глобализации. И они начали высказываться, активно искать и поддерживать политиков, которые, как им представляется, выражают их интересы. Действительно ли эти политики выражают интересы проигравших от глобализации — отдельный большой вопрос. Речь идет даже не об экономике, а скорее о политике, когда людям искренне кажется, что Дональд Трамп с его предвыборной риторикой на их стороне.

В ближайшей перспективе эти новые большие группы интересов проигрывающих от глобализации людей будут порождать своеобразные антилиберальные коалиции в экономике и политике и выдвигать вперед тех, кто на этом будет играть. Что либералам следует делать в такой ситуации? Конечно, полезно создавать картину мира, привлекательную для общества, обновлять риторику, но электорат можно собрать лишь до определенной границы. Поэтому надо искать союзников. Либералы должны понять, с какими политическими силами они могут заключить союз в борьбе с протекционизмом. Может, это те политические силы, которых они еще вчера считали своими противниками? Возможно, настало время искать компромиссы с социал-демократией, потому что и для нее протекционизм является врагом.


»
Красен Станчев, однако, задается вопросом, не является ли описанный поворот к протекционизму новым мифом. Если посмотреть экономическую статистику, то можно увидеть, что за последние 10 лет таможенные тарифы в мире упали в среднем в 10 раз. Далеко не факт и пресловутый рост брюссельской бюрократии. Как раз наоборот! Если 15 лет назад европейские квазиналоги (разнообразные сборы в бюджет ЕС) составляли 535 млрд евро, то сейчас лишь около 400 млрд. В целом расходы Европейского союза на все его многочисленные программы составляют лишь около 1% ВВП ЕС. Только один процент, который к тому же никогда не возрастал!

То, что действительно изменилось, — источники европейских квазиналогов. Десять лет назад 80% законов инициировались и принимались с подачи Европейской комиссии Советом ЕС в Брюсселе. Сейчас соотношение 50:50, то есть половина европейского законодательства принимается на национальном уровне. Решают сами страны, а не брюссельская бюрократия. При этом на европейском уровне защищается свобода торговли, а на национальном уровне видно противоположное движение к протекционизму. Однако протекционизм не победит. Все усилия политиков по защите национальных рынков будут сведены на нет такими новыми технологическими структурами, как китайская «Али-баба» и подобные ей. И очень быстро.


По поводу Китая, который очень хорошо объяснять с точки зрения теории общественного выбора. В Китае бандитов очень мало и правит компартия — сто тысяч тех, кто решает, кто есть власть и друзья этой власти. Остальным обеспечивается полная свобода. В том числе в Китае почти нет социального государства, народ занят тем, что зарабатывает себе на жизнь и на старость. Поэтому у них стабильный режим и быстрый экономический рост.


«
Александр Куряев, канд. экон. наук, главный редактор издательства «Социум», предлагает вернуться к вопросу о возможности и необходимости переизобретения либерализма. Сегодня в центре дискуссии в основном либеральные ценности, их трансляция в общество, пропитывание ими потенциальной элиты, выбор между разными ценностями, в результате которого человек становится либералом или социалистом. Но при этом непонятно, как либералам говорить с людьми, придерживающимися других взглядов.

Их можно игнорировать и говорить только с креативными, самостоятельными и самодостаточными. Но хотелось бы обратить внимание на альтернативное обоснование либерализма, которое встречается только у одного автора — Людвига фон Мизеса, который в 1927 году написал классическую книгу «Либерализм». В основе его интерпретации либерализма лежит не ценностный, а рациональный подход. Мизес говорит, что в конечном счете либерализм не подразумевает ничего, кроме повышения материального благополучия людей. Это политическая доктрина, применяющая выводы социальных наук к тому, чтобы приспособить общество для достижения названной цели. Для Мизеса либеральная доктрина представляет собой обоснование общественных институтов, требующихся для повышения материального благополучия граждан каждого данного общества. Только в этом контексте у него в анализе либерализма появляются основные права, частная собственность, государство, демократия — не как ценности, а как средство (инструмент) достижения главной цели — материального благосостояния каждого человека.

Почему в качестве главной выбрана именно эта цель?

Потому что, по мнению Мизеса, подавляющее большинство людей в первую очередь желает улучшить свое материальное благополучие. Кроме того, материальное благополучие создает основу для достижения всех так называемых высших (или терминальных) ценностей. В своем учении о либерализме Мизес, впервые в истории человеческой мысли, объединил все социальные науки в единую систему обществоведения, единственную существующую сегодня. Либерализм у него вернулся к статусу рациональной социальной философии, а не ценностной политической.


»
Екатерина Шульман, подводя итоги дискуссии о современных вызовах либеральной демократии и современному либерализму, считает, что, если либералы хотят по-настоящему заинтересовать слушателя и читателя, они должны говорить о будущем. Не искать виноватых в прошлом, не говорить слишком много о дне сегодняшнем, о том, как мы дошли до жизни такой, есть ли у нас кризис или нет, а размышлять прежде всего о будущем. О месте в нем либеральных идей, либеральных принципов и основанных на них процедур и институтов. Это позволит уйти и от терминологических споров, и от поиска виноватых, во что порой дискуссия скатывается.

Кроме того, дискуссия показала, что многие понятия и представления, которыми оперируют либералы, в значительной мере принадлежат к области мифологии и информационных войн. Например, то, что мигранты якобы отобрали у всех рабочие места, а сами не работают, живут на пособия, не подтверждается фактами. Как и то, что исламское население якобы вытесняет христиан в Европе и России. То, что Китай во всем обогнал Европу, а европейский мир находится в кризисе и лишается своего места мирового лидера, тоже неправда. Очень многое из того, о чем говорится как о само собой разумеющемся, в том числе и кризис либеральной демократии, — возможно, лишь популярные, но недостоверные информационные мемы. Из этого, конечно, не следует, что у либералов в Европе и России все отлично, но нельзя не учитывать того, что в новом информационном обществе реальность все больше формируется информационным пространством.

Либеральный консенсус, или, говоря языком противников либерализма, так называемый либеральный террор, который якобы не дает возможности высказать никакое альтернативное мнение, это скорее не либеральный консенсус, а социалистический. Многие «общеобязательные» сегодня представления, против которых не принято возражать, в том числе весь дискурс, связанный с меньшинствами или с тем, что называется государством всеобщего благополучия, даже с правами человека, — это все по сути своей политическая левизна, которая стала в наши дни мейнстримом, причем в дозах гораздо бóльших, чем люди готовы проглотить.

Значительная часть общественных реакций, которые воспринимаются как антилиберальные, на самом деле являются антисоциалистическими, антилевыми. Следует ли из этого, что, желая вернуть политическому либерализму его место в электоральной системе, мы должны отбросить левый дискурс, и сделаться, так сказать, завзятыми тэтчеристами, то есть пойти путем Трампа? В этом есть свой соблазн. Соблазн резкой политической позиции: «Долой паразитов! — давайте будем защищать права лишь самозанятых, креативных и законопослушных». Но в этом есть и немалые риски, потому что социалистическое, левое предложение возникло не на пустом месте, а в ответ на запрос народов на «государство всеобщего благополучия». И в ответ на действительное повышение уровня благосостояния, которое принесли послевоенные годы. Это для либералов довольно рискованная развилка. Как и другая: наоборот, принять в либеральное движение все эти социалистические понятия и социалистические ценности и говорить о том, что либералы защищают меньшинства от большинства, слабого человека от сильного государства, свободу от диктата. Исход этих дискуссий и этого принципиального выбора для либералов далеко не ясен.


«
Татьяна Ворожейкина привела конкретный пример.
Московское правительство приняло решение о массовом сносе старых, так называемых хрущевских, пятиэтажек. Речь идет о судьбе частной собственности полутора миллионов людей. Это центральный либеральный вопрос — о защите права частной собственности. Московское правительство объявило, что Конституцию, в которой определено, что никто не может быть лишен своей собственности, оно в ходе программы реновации фактически соблюдать не будет. Оно не может и не собирается компенсировать людям все их потери, поэтому просто заставит их переехать туда, куда государство посчитает нужным. Если российские либералы стремятся получить массовую базу поддержки, им следует встать на защиту прав частной собственности москвичей.

Подпишитесь на нас в социальных сетях
и следите за обновлениями!
Глава 4.
Кризис социального государства в либеральной перспективе.
Е. ГОНТМАХЕР.
Евгений Гонтмахер

Доктор экономических наук, профессор НИУ ВШЭ, научный руководитель Экспертной группы «Европейский диалог.

Что такое социальное государство? В дискуссиях о социальном государстве преобладают два основных подхода.

В основе первого ― принцип обеспечения каждому члену общества минимально гарантированного уровня потребления материальных благ и услуг. В начале 2000-х годов в России, опираясь на ст. 7 Конституции 1, законодатели пытались принять закон «О минимальных государственных социальных стандартах», которым должны устанавливаться конкретные числовые параметры бесплатного (то есть перераспределяемого государством от одних налогоплательщиков к другим) предоставления услуг в сфере образования, здравоохранения, культуры, социального обслуживания, жилищно-коммунального хозяйства, а также юридической помощи 2. Но дальше первого чтения этот закон не прошел. И не потому, что у государства на тот момент не было денег на реальное финансовое обеспечение этих, пусть даже очень скромных, стандартов.

Проблема в том, как именно интерпретировать эту статью российской Конституции.
Второй подход заключается в том, что эффективно функционирующее социальное государство в первую очередь создает условия для роста уровня материальной обеспеченности всех основных общественных групп и стимулирует движение социальных лифтов по вертикали. Англоязычная версия welfare state немного сбивает с толку из-за слова welfare: в России оно чаще всего ассоциируется с американским пособием по бедности. Прямая раздача денег или предоставление льгот и услуг по универсалистскому принципу (всем, независимо от положения каждого конкретного домохозяйства) при таком подходе либо совсем исключается, либо распространяется на очень небольшие группы населения (например, ветераны войн). Это относится прежде всего к социальной защите.

Что же касается образования и здравоохранения, то здесь практически во всех обществах достигнут консенсус: школьное обучение и частично профессиональное образование должны обеспечиваться за счет бюджетной системы, равно как и первичная медицинская помощь (в этом случае, кроме бюджета, большую роль в ряде стран играют страховые механизмы). Тем самым в данных двух сферах первый и второй подход к трактовке «социального государства» оказываются довольно близки.


1. «Российская Федерация ― социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека» (http://constitutionrf.ru).
2. См.: http://www.pcpi.ru/manage/printdoc?nd=901855022&nh=0&ssect=/

Важно также правильно понимать слово «государство». Англоязычное state означает не только государство как институт управления (по-английски этот институт описывается словом government), но и все в совокупности институциональное устройство жизни страны. То есть это и гражданское общество, и политическая система, и СМИ. Такое расширительное понимание слова state подталкивает нас к мысли о том, что ответственность за благосостояние и качество жизни населения лежит не только на государстве (органах публичной власти), но и на негосударственных субъектах, существующих в обществе, а также во многом на самом человеке. Все эти элементы и должны в конечном счете создавать social safety net, или «сетку социальной безопасности», которая обеспечивает условия для инклюзивности (включенности) в достойную социальную и общественную жизнь всех основных групп населения.

Таким образом, когда идет речь о социальном государстве, чаще всего имеется в виду достаточно сложная и динамичная система, которая в каждый конкретный момент, в каждой конкретной стране ищет баланс между всеми социальными акторами в пользу признаваемой самим обществом справедливости. Далее остановимся на отношении либералов к социальному государству в таком его понимании.

Прежде всего, следует сослаться на Оксфордский манифест, который был одобрен 48-м конгрессом Либерального интернационала в 1997 году и является официальной программой для либералов всего мира 1. В самом его начале отмечается: «Свобода, ответственность, терпимость, социальная справедливость и равенство возможностей — вот главные ценности либерализма, и именно на их основе должно строиться открытое общество». Исходя из этого, на перспективу либералы намечают для себя решение нескольких задач, одна из которых ― решение «проблемы бедности и социальной изоляции». Вот какое обоснование приводится в этой части: «Бедность, безработица и социальная изоляция разрушают жизнь людей, особенно женщин, детей и престарелых, и представляют собой главные угрозы для общества граждан. Бедность порождает отчаяние, а отчаяние влечет за собой экстремизм, нетерпимость и агрессию. Главным способом смягчения бедности является предоставление людям средств для самостоятельной борьбы с нею и победы над ней.

Мы призываем к активной политике, создающей возможности для образования и трудоустройства, поддержке, основанной на привлечении общественных и частных резервов, тех, кто не может помочь себе самостоятельно. Общественные учреждения и системы социального обеспечения должны быть как можно более гибкими и децентрализованными, иметь целью поощрение индивидуальной ответственности и учитывать личные обстоятельства человека».
1. См.: http://smartpowerjournal.ru/150415/
И хотя словосочетание «социальное государство» (welfare state) в этом документе не произносится, все основные его принципы нисколько, как видим, не противоречат либеральным ценностям. Особо хотел бы обратить внимание на использование в Оксфордском манифесте терминов «социальная справедливость», «равенство возможностей» и «социальная изоляция».

При этом социальное государство не означает массового патернализма. Оно является продуктом баланса ответственности всех акторов, включая и индивидуума. Сейчас много говорят о ценностях развития и ценностях выживания. Россия ― страна, где господствуют ценности выживания. А либерализм все-таки настраивает любое общество на развитие ― интеллектуальное, физическое, духовное.

Дискуссия о совместимости либеральной идеи и социального государства затрагивает самые основы демократического общественного устройства. Это касается и местного самоуправления (локальных сообществ), и НКО, и бизнеса. Без свободного функционирования этих и других институтов ни о каком социальном государстве либо, если угодно, ни о какой эффективной социальной политике речи быть не может. Все заменяется имитациями и манипулированием общественным мнением (государственной пропагандой), что мы видим на примере современной России.

Поэтому последовательность действий по формированию политики, в центре которой поставлен человек и качество его жизни, в нашей стране могла бы быть следующей:

1) реформа публичной политики (возвращение разнообразия ведущих СМИ, конкурентные и честные выборы на всех уровнях, децентрализация власти);

2) развитие местного самоуправления, в том числе наделенного широкими компетенциями в области социальной политики (в России имелся положительный опыт земств, много делавших в этой области);

3) обретение судебной системой независимости, возвращение исполнительной ветви власти ее подчиненного положения по отношению к власти законодательной;

4) обеспечение свободы малому и среднему бизнесу, ликвидация госкорпораций в ведущих отраслях российской экономики;

5) формирование на основе общественного договора и широкой общественной дискуссии справедливой социальной политики с использованием опыта наиболее успешных стран общеевропейского цивилизационного пространства.


Смотрите больше публикаций автора
Ростислав Капелюшников
Российский экономист, специалист в области мировой экономики, доктор экономических наук, член-корреспондент РАН

Опубликовал ряд работ по философии классического либерализма, был переводчиком и научным редактором переводов на русский язык работ Фридриха Хайека, Рональда Коуза, Гэри Беккера.
Ростислав Капелюшников (ИМЭМО РАН) считает, что существующие welfare states, как правило, оценивают, пытаются осмыслить в каких-то рациональных терминах. Но это безнадежное занятие, ведь социальное государство настоящий монстр.

На практике это конгломерат, состоящий из множества противоречащих друг другу частей, имеющий свою собственную иррациональную динамику, когда непонятно даже, кто выигрывает от его разрастания, а кто нет, когда эффекты одних программ погашаются эффектами других программ и деньги в огромном числе случаев получают совсем не те, кому они, казалось бы, были предназначены. Можно придумывать, конечно, различные рациональные аргументы в пользу того, чтобы такое государство существовало, чтобы оно расширялось, чтобы расходы на него росли, но эти аргументы, как правило, имеют очень слабое отношение к реальной жизни.

Такое мнение можно считать отрицанием самой возможности употребления термина «социальное государство», как устаревшего, не соответствующего тенденциям XXI века.

Сама идея социального государства была изначально выдвинута в качестве альтернативы идеалам классического либерализма и с момента ее рождения носила откровенно нелиберальный характер. Дизраэли, который не был либералом, высказывал такие мысли. Бисмарк не был либералом, и Муссолини, который построил разветвленное welfare state, либералом не был. И вообще, люди левых взглядов к этой идее относились очень плохо до поры до времени, поскольку надеялись на революцию по-марксистски и отчетливо осознавали ее консервативные истоки, и только после Второй мировой войны они восприняли тему социального государства, введя ее в свой собственный канон.

Сегодня популярна идея базового дохода на стимулы к труду. От введения базового безусловного дохода ожидается положительное влияние на тех, кто не работает. Но нужно также учитывать, какое это влияние окажет на тех, кто работает. Вообще, из теории мы знаем: достаточно дать любой трансферт, чтобы сократить стимулы к труду, к участию в рынке рабочей силы, к продолжительности рабочего времени и т.д. Какой из всех этих эффектов сильнее? Представляется, что эффект, который подрывает стимулы к труду.

Саша Тамм

Политолог, исследователь Либерального института Фонда Фридриха Науманна

Немецкий политолог Саша Тамм говорит, что социального государства не существует даже в развитых и богатых странах. В любом обществе между группами интересов идет борьба за ресурсы, что опирается на фундаментальную либеральную идею о свободном рынке.

А это неизбежно и всякий раз рождает несправедливость в перераспределении этих ресурсов. Поэтому либералы должны требовать такого порядка, при котором общественная помощь достается только тем, кто в ней действительно нуждается. Сейчас же из-за политического давления снизу государства вынуждены тратить деньги на поддержку и тех, кто и сам мог бы обеспечить свое благосостояние.

Более того, при такой монополии на социальную поддержку со стороны государства, человек не может убежать от нее, у него нет альтернативы. Поэтому важно создать систему, в которой при реализации социальных программ государство конкурирует с негосударством, государство — с неправительственными ассоциациями.
Basic income мог бы быть хорошей идеей с нормативной точки зрения, но он не должен быть безусловным, потому что кто-то должен давать на это деньги.

Это иллюзия и идеология, когда говорят, что этот безусловный доход является бесплатным. В мозгах людей, придумавших это и защищающих эту идею в Германии, живет картина, в которой существует безусловный доход для людей, которые получают деньги и ничего не должны при этом делать. Здесь видна уловка. Либералы никогда не должны говорить «безусловно», когда есть вполне определенные условия, а именно налогоплательщики должны дать деньги на это. Скажем, установили этот доход на уровне 1000 евро в месяц, через два года под давлением митингов и демонстраций подняли до 1500 евро. Это создаст серьезные проблемы стимулов для людей. Если это будут определять политики, то вскоре мы получим все те же проблемы, которые есть сейчас: рост долгов и т.д.

Если попытаться сформулировать общие либеральные принципы, важные с позиций справедливости и морали и относящиеся к социальной политике, то они будут такими. Первый: от каждого человека требуется личная ответственность. Каждый человек до очень высокого уровня несет личную ответственность за свою жизнь. Это значит, что если он получает деньги от других людей, которые зарабатывают их своим трудом, то должны быть очень сильные аргументы в пользу перераспределения этих денег. Поэтому контроль за реальной нуждаемостью нужен. Это не только технический, но еще и моральный вопрос, вопрос справедливости.

Несправедливо, если я без серьезных на то оснований говорю гражданину А: дай мне тысячу евро, я передам ее гражданину Б. Этого делать нельзя. Правда, это также вопрос бюрократии и контроля над администрацией. Это сложно отрегулировать хорошим образом. И конечно, все предложения относительно того, как организовать это более эффективно, очень нужны. И конечно, либералы не хотят государства, которое контролирует все. Без контроля нуждаемости это делать нельзя.

Второй принцип также относится к справедливости — нам нужен свободный вход в рынок труда. Очень свободный. В данный момент это все до крайности зарегулировано. В России, в Евросоюзе, во многих странах очень серьезные проблемы на рынке труда. Во Франции, например, молодежная безработица высока именно по этой причине. Не из-за образования и других подобных вещей, а из-за невозможности войти на зарегулированный рынок труда.

Подавляющее большинство людей может работать, и им не нужны деньги базового дохода. Поэтому государственное перераспределение мы должны очень серьезно лимитировать, тогда и в административном смысле справиться с социальными задачами будет намного легче.

Наконец, нам нужна конкуренция в социальной сфере. У людей должна быть возможность выйти из монопольных социальных систем, из государственного здравоохранения и из пенсионной системы. Хватит плодить монополии, в том числе и социальные. Сама возможность такого выхода ― очень эффективный инструмент в экономике. Если кто-то понимает, что его клиенты недовольны, что они уходят, он будет менять что-то. В социальной сфере также необходим выбор, конкуренция. Государство создало социальные институты, в которых нет динамики, стимулов к инновациям и эффективности, именно поэтому система должна быть изменена на более открытую и конкурентную.

Александр Морозов

Российский журналист, политолог, философ

Философ и журналист Александр Морозов полагает, что после того как марксистское понимание деления общества на классы ушло, сложилось новое понимание, в котором довольно долго господствовала концепция расширяющегося среднего класса, вся социальная стратификация была так устроена, что можно было видеть социальные группы, которые находятся внизу, нуждаются в поддержке и в интеграции в социум.

Но фактически нынешний кризис в Европе, да и голосование в США (речь о сенсационной победе Трампа в 2016 году), свидетельствует о том, что требуется новая картина стратификации общества. Возможно, европейская мысль стоит перед новой задачей. Идут поиски того, как именно назвать американский «ржавый пояс» или те 25% среднего класса, которые голосуют за Трампа и Ле Пен. А что это за средний класс? Почему такая мотивация в нем возникает? Точно так же заново придется переосмысливать социальную стратификацию в крупных городах.

Культурный контекст, история формирования политических систем и акторов этих систем, также влияют на облик социальных государств, на саму концепцию благоденствия и концепцию роста.
В последние 10‒15 лет в мире стала популярной концепция welfare state, в которой существенной является связка «потребитель ― услуга». Есть социальная услуга ― у нее есть потребитель, при этом потребитель должен не просто ее потреблять. С точки зрения социального нормативного государства, потребитель таким образом включается в некоторый рынок, в котором он должен действовать; попадает в социальную систему, вступает в рыночные отношения внутри агентских организаций, которые оказывают социальную услугу, и сам начинает трансформироваться. Предполагается, что тем самым у этого человека повысится степень интегрированности в современное общество, и он сможет стоять за себя дальше сам, решая вопросы со своими социальными нуждами.

Для либерализма это создает проблему инструментализации самого выбора, инструментализации очень многих прошлых практик, которые были связаны с искренним стремлением человека к свободе.


»
Свенья Илона Хан считает, что каждый человек имеет право на защиту жизни, агентом которой должно быть государство ― это его естественная природа и миссия. А диспропорции, которые сложились сегодня: слишком высокое налогообложение, слишком большой объем перераспределения, слишком большой объем затрат на бюрократию, слишком широкие категории получателей социальных выплат, требуют рациональной корректировки в рамках общественного договора. Ключом к взаимопониманию нынешних бедных и нынешних богатых должно стать образование, которое создает равные возможности для успеха.

Кроме того, либеральных ответов требуют взаимоотношения внутри семьи. Должны ли родители оплачивать обучение своих взрослых детей и содержать их в период безработицы? И наоборот: должны ли взрослые дети содержать своих престарелых родителей?

На эти вопросы все еще нет четких либеральных ответов.


«
Юрий Кузнецов

Заместитель главного редактора журнала «Экономическая политика»

Изжила ли себя идея социального государства? Не изжила, потому что апеллирует к очень важным свойствам человеческой натуры. К важным плохим свойствам человеческой натуры. А именно к зависти и более сложному аспекту ― религиозному переносу христианской идеи Спасителя на государство как некую сверхъестественную сущность. И от этого деться никуда невозможно. Невозможно изменить людей, невозможно изменить их мировоззрение ― в них очень глубоко запала идея отеческого спасения. Ни один политик, который выйдет на выборы в любой момент времени в обозримом будущем, не может этого сделать с лозунгами демонтажа социального государства или даже существенного сокращения его масштабов, потому что его прокатят на выборах.

Отсюда постоянное нарастание государственного долга развитых стран. По его оценкам, к 2040 году он прогнозируется, в частности, в Германии в размере от 300 до 600% ВВП. Но при этом разговор о реформах в краткосрочном плане бессмыслен, а в долгосрочном плане можно ставить вопрос так: когда это произойдет, когда материальные ограничения начнут ощущаться уже в рамках практической политики, а надо сказать, что политические и интеллектуальные элиты это все прекрасно понимают, ― что тогда придется предпринимать? Бен Бернанке, председатель Федеральной резервной системы США, про этот кризис социального государства говорил еще несколько лет назад.

Рано или поздно пузырь госдолга лопнет, и тогда наступит открытый кризис социального государства. Чтобы успешно выйти из этого катастрофического положения, Кузнецов рекомендует опираться на систему общественных взаимоотношений вне государства ― семью, ассоциации, местное самоуправление. По сути, это всевозможная деятельность по растаскиванию, демонтажу того огромного аппарата социального государства, который сложился.

Что касается базового дохода, то что же это такое и почему за эту идею схватились? В действительности речь идет о замене многих существующих условных пособий единой выплатой, которая, естественно, может заменять все, а может не все пособия ― это уже развилка для политического решения. Зачем это делается вообще? Зачем финское правительство решило начать с этим экспериментировать? Собственно, основных мотиваций две. Первая ― избавиться от проверяющего и распределяющего аппарата, потому что, когда много условных пособий, требуется большой аппарат по их администрированию и проверкам. Вторая мотивация ― попытаться таким способом либерализовать и дерегулировать по возможности рынок труда.

В чем проблема с существующими условными пособиями? В том, что, когда человек переходит из категории бедных, незанятых в категорию занятых, у него пособия отрезаются, и поэтому, чтобы не потерять благосостояние, он должен начать работать сразу с доходом выше, чем был у него по пособию плюс побочные заработки. И часто при получении работы и потере пособия происходит провал в доходах. Поэтому очень многие люди просто даже не пытаются найти работу. Если же условное пособие заменяется безусловным, то человек получает гарантированную выплату от государства и плюс все то, что он заработал дополнительно. Это способ, говоря цинично, вытолкнуть достойных бедных на рынок труда, на работу. Вот и всё.

Дальше важный момент, который не понимает вообще никто, кроме кучки экономистов: базовый доход для подавляющего большинства жителей страны не является доходом, а является налоговым вычетом. По большому счету это всего лишь метод изменения администрирования подоходного налога и социальных пособий.

Нужно развеять мифологию, которая уже начала складываться вокруг этой идеи. Во-первых, неправильно называть этот доход основным. Basic ― это базовый, а не основной. Никто не предполагает, что эти средства для кого-то вообще будут основным доходом. Русское слово «основной» имеет разные значения. Во-вторых, следует убрать в отдельную категорию вопрос о замене пенсий пособием по нетрудоспособности.

Смотрите больше публикаций автора

»
Профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрий Травин не так катастрофически смотрит на перспективы развития нынешнего социального государства. Ему кажется, что запредельный рост долгов и будущий кризис вполне реальны, но не в ближайшие годы.

Более вероятным представляется бесконечное загнивание. Провидеть будущее невозможно, но при этом анализ реформ в разных странах показывает, что, как правило, реформы начинаются лишь тогда, когда государства дошли до кризиса, потому что, пока не дошли, всегда есть различные группы интересов, которые блокируют реформы. А когда произошел кризис, причем кризисы могут быть разные: военное поражение, дефолт, революция, тогда действительно ломаются прежние группы интересов, часто они просто исчезают, изменяется баланс общественных и политических сил, иногда появлялись в прошлом харизматические автократы, которые брали на себя ответственность за решительные перемены (Наполеон и т.д.).

Вот такая печальная перспектива в обозримом будущем ждет социальное государство. Скажем, Греция долго жила не по средствам, и однажды это надоело остальной Европе, она навалилась на греков и заставила их реформироваться. Но когда-то это будет общая проблема развитых стран, потому что огромный долг накопился у Соединенных Штатах, огромный долг у Японии и так далее, и можно ожидать общего долгового кризиса, который это все сможет очистить, но в очень тяжелой форме. Кризис социального государства будет нелегким для допустивших его обществ.

Таким образом, если суммировать приведенные аргументы, обнаруживается большой разрыв между нормативным состоянием социального государства и действительностью. Причем острота этого несоответствия уже сегодня настолько велика, что может перейти в открытую кризисную форму. Дезинтеграция государства как института или по меньшей мере демонтаж его чрезмерных распределительных масштабов, рассматриваемые как рецепт выхода из кризиса социального государства, требует дальнейшего обсуждения в рамках дискуссии о децентрализации власти и движения к маленькому государству.


Возможности либералов на что-то влиять в сфере социального государства крайне малы, но, может быть, в будущем, в условиях грядущего кризиса, они сумеют мягко демонтировать чрезмерное государство. Идея о переносе социального государства на локальный уровень ― либеральная и правильная идея. В идеале хорошо было бы это сделать. Но и на локальном уровне будут возникать различные групповые интересы, сталкивающиеся друг с другом.

Смотрите больше публикаций автора

«
Владимир Рыжков

Председатель Общероссийского общественного движения «Выбор России», политик, член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог»

Политик, историк и член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог» Владимир Рыжков приводит показательный пример Алтайского края и задается вопросом, можно ли считать Россию несоциальным государством, если в типичном сельском районе Алтайского края 60% населения так или иначе живут на пособия от государства (а еще продуктами своих огородов). Доходы населения района от пособий и выплат превышают общие доходы от заработной платы и предпринимательской деятельности. Более того, в двухэтажном здании типичной районной администрации села Усть-Пристань (Алтайский край) половину второго этажа занимает самое крупное подразделение администрации — отдел социальной помощи, который представляет собой гигантскую картотеку.

Практически на каждое домохозяйство района, а их несколько тысяч, заведена отдельная бумажная папка. Основная часть чиновников районной администрации занята контролем социальных выплат и контролем сбора информации о домохозяйствах, которым оказывает помощь государство в силу их крайне низких доходов. Может быть, социальное государство, по крайней мере в России, уже состоялось?

Среди либералов существует достаточно широкий консенсус по поводу проблематики welfare state. При всех нюансах позиций все согласны с тем, что это реально существующая проблема, что груз социального государства большой и он растет. Были разные попытки решить эту проблему. Каха Бендукидзе в Грузии даже провел закон о предельном уровне государственных расходов. Он попытался специальным нормативным актом поставить предел социальному государству, то есть установить лимит доли госрасходов в ВВП, который дальше распределяется между различными государственными и общественными приоритетами: на оборону, пенсии, медицину и т.д. Фридрих Хайек предлагал в своей книге «Конституция свободы» сделать нечто подобное, высказывал идею конституционного ограничения размера государства (масштабов изъятий и перераспределений), внутри которого необходимы public debates о направлении государственных расходов. Возможно, к такому подходу стоит вернуться в наши дни?

Идея социального государства не может себя изжить, потому что она является движущим фактором сознания сотен миллионов людей. И это такой силы фактор, что, по всей видимости, даже авторитарные лидеры ничего не могут с этим сделать, тем более «слабые» либералы. Во-вторых, эта идея, конечно, требует переосмысления, переналадки, серьезных реформ. И в этом направлении следует продолжать интеллектуальную работу.

Что касается понятия «социальная справедливость», то поддержу Сашу Тамма, который говорил о том, что монополия государства так же плоха, как и монополия “Газпрома”, что у человека должно быть право выхода из государственной системы, что должна быть конкуренция услуг или конкуренция социальных благ, которой у нас сегодня практически нет. Есть частное здравоохранение, есть немножко частных школ, но это очень небольшой задел. Необходимо широко поощрять создание негосударственных ассоциаций в сфере социальной политики, каких, кстати, было множество в императорской России. В человеческий капитал надо инвестировать как можно больше, особенно в образование.

Смотрите больше публикаций автора

»
Экс-министр экономики России Андрей Нечаев считает, что любая система универсальных льгот абсолютно порочна. И не надо тут себя обманывать. Конечно, можно и нужно упрощать, дебюрократизировать систему социальной помощи. Разумеется, совсем непросто организовать эффективный контроль нуждаемости, но только адресная социальная помощь может быть эффективной. И в этом смысле предлагаемая система универсального безусловного дохода представляется глубоко порочной.

Похожие социальные эксперименты провели в 1980-е годы австрийцы когда обеспечили пособие по безработице на полтора или два года размером в 90% от заработной платы. В результате в последние два года перед пенсией не работал никто, все массово переходили в категорию безработных и получали высокое пособие. Никакой мотивации продолжать работу не было. На те же грабли наступило правительство раннего Ф. Миттерана. Оно резко повысило пособия по безработице, после чего «удивительным образом» во Франции резко выросло число безработных. Скачкообразно выросло.

Был и еще целый ряд примеров такого рода. Как только вы начинаете платить достаточно крупную сумму практически всем, кто хочет ее получить, общий дестимулирующий эффект оказывается гораздо больше стимулирующего.

Идея предоставления базового дохода всем гражданам страны, как мы видим, имеет много неисследованных последствий при ее реализации. Но отбросить ее с либеральной точки зрения точно нельзя. Либералы могут и должны сказать свое слово в дальнейшей дискуссии, добиваясь воплощения того, что они подразумевают под «социальной справедливостью» (см. Оксфордский манифест, о котором упоминалось выше).

Также важно понимать, что тезис о том, что либерализм и демократия противоречат друг другу или вообще несовместимы, сильное преувеличение. Он в скрытом виде базируется на довольно обидной предпосылке, что народ в общем глуп и склонен к паразитизму. Но это не так. Как показывает политическая история, средний избиратель в принципе разумен, и даже в погоне за социальным паразитизмом он все равно рано или поздно возвращается к вполне разумным электоральным предпочтениям.

«
Маргарита Суханова (НИУ «Высшая школа экономики») задает вопрос: должна ли социальная защита быть ответственностью государства или частным делом, делом благотворительности и, соответственно, выбора отдельных людей? И отвечает - исторически он решен давно: социальное обеспечение не может отдаваться на произвол самих людей, если даже их много и они хорошие. Таким образом, само понятие гражданского статуса предполагает перечень прав, которыми гражданин обязательно должен обладать.

По поводу того, какие это должны быть права (применительно к государству вообще, просто к государству, речь не о социальном государстве), есть цитата: «В числе необходимых условий подлинной свободы помимо пресловутой экономической свободы часто и с большим основанием называют также и экономическую защищенность. В определенном смысле это верно. Независимый ум или сильный характер редко встречаются у людей, не уверенных, что они смогут себя прокормить.

Ограниченная защищенность достижима для всех и потому является не привилегией, а законным требованием каждого члена общества». И еще: «Нет никакого сомнения, что определенный минимум в еде, жилье и одежде, достаточный для сохранения здоровья и работоспособности, может быть обеспечен каждому». Это «Дорога к рабству» Фридриха фон Хайека, известного либерала, либертарианца, то есть это либеральная классика. Следует подчеркнуть, что обеспечение всем определенного минимума прав для либерала обязательно.

Третье соображение ― по поводу российского социального государства. Если проехать по волжским деревням, можно увидеть, что во многих закрылись школы. Детей возят за десятки километров на автобусах, причем в какие-то деревни этот автобус заезжает, а в какие-то нет, и дети должны идти до школы три, четыре, пять километров пешком. То, что говорил Владимир Рыжков по поводу 60% населения с социальными выплатами, означает, что люди, во-первых, не обеспечены работой и, во-вторых, за свою работу они получают сущие гроши. В провинции зарплаты в четыре-пять тысяч рублей ― это норма, а двенадцать ― это здорово. Потому это не социальное государство. Это государство-монстр, которое работает само на себя.

Подпишитесь на нас в социальных сетях
и следите за обновлениями!
Глава 5.
Либерализм и национализм.
Э. ПАИН, В. РЫЖКОВ.
Эмиль Паин

Российский политолог и этнограф, Генеральный директор Центра этнополитических исследований, доктор политических наук, руководитель центра по изучению ксенофобии и предотвращения экстремизма Института социологии Российской академии наук, профессор Национального исследовательского университета Высшей школы экономики.

Сегодня национализмом называют широчайший круг явлений. Что на самом деле можно определить в качестве современного национализма и какие стороны его вызывают тревогу с точки зрения либерально-демократических ценностей?

Чем объяснить рост национал-популистской ксенофобной риторики на Западе и некоторый спад или трансформацию привычной ксенофобии в России в последние два-три года? Какие факторы лежат в основе этих явлений?

Совместимы ли вообще либерализм, демократия и национализм? Могут ли либералы, отстаивая универсальные ценности свободы, достоинства и равноправия индивидов, опираться на национальные чувства и особенности?

В чем состоит (или может состоять) либеральный ответ на подъем радикального, ксенофобного национализма и изоляционизма в Европе и России? Что российские либералы могут противопоставить этническому национализму, с одной стороны, и государственной «официальной народности» ― с другой?

В чем заключается либеральный подход (подходы) к политике по отношению к культурному многообразию? На какие принципы должны опираться либералы, определяя свое отношение к федерализму, культурным меньшинствам, мигрантам?

Условием либеральной демократии является гражданская нация. Таков подход Эмиля Паина, одного из авторов настоящей статьи, подробно обоснованный ниже.

В чем состоит социально-политическая сущность гражданской нации? Каково должно быть отношение либералов к этому явлению? Не закончилась ли эпоха национальных государств и не наступило ли время постнационального мира? Эти вопросы не новы, еще полтора века назад (1882) их затрагивал Эрнест Ренан в своей знаменитой лекции «Что такое нация?». Однако вопрос о нации древнее, поскольку термин «нация» известен с античных времен ― в Древнем Риме он означал племя. В Средние века появилось этническое значение этого термина, отразившееся, например, в названии Священной Римской империи германской нации. Потом появилось этатистское понимание нации ― как жителей одной страны, подданных одного государя.

Наконец, исторически позднейшей является гражданская трактовка рассматриваемого понятия: нация как согражданство. Все эти значения в различной мере закрепились в культурных традициях разных народов и уже поэтому в разных культурах неодинаково отношение к семантике понятия «нация» и производного от него «национализма». Например, в англосаксонском мире, где преобладают неэтнические трактовки нации и национализма, отношение к ним более нейтральное, чем в немецком обществе, где эти термины используются преимущественно в этнокультурном значении и с отрицательной коннотацией. Весьма своеобразной была эволюция этих терминов в России на протяжении разных периодов ее истории 1.

1. См.: Паин Э.А. Имперский национализм : (Возникновение, эволюция и политические перспективы в России) // Общественные науки и современность. 2015. № 2. С. 54‒71.
Сильнейшее влияние на трактовку понятия «нация» оказывают идейно-политические взгляды исследователей. Все это затрудняет поиск не то чтобы общественного консенсуса, но даже компромисса по указанной проблеме. И все же есть надежда на понимание читателями этих строк, поскольку написаны они для сравнительно однородной в идейном отношении читательской аудитории ― людей либеральных взглядов. Задача автора — проанализировать отношение либерального сообщества исключительно к гражданской трактовке нации. По сути, это ответы на вопросы, вынесенные в начало данного раздела.

В современной России идея гражданской нации явно не доминирует. В бытовом языке и в политическом дискурсе господствуют традиционные для нашей страны представления о нации, отождествляющие ее с этничностью и даже расой. В либеральных кругах отношение к политической нации несколько иное: бóльшая часть российских либералов признает важность и позитивность ее развития, но применительно не к России, а к другим республикам бывшего СССР. Например, трудно найти человека, который, считая себя либералом, не признавал бы важности становления украинского национального государства и гражданской нации.

Применительно же к России эта задача считается либо не существенной, либо устаревшей для нынешней «постнациональной» эпохи и уж точно никак не связанной с развитием либерализма. Еще реже в российском либеральном дискурсе прослеживается хоть какая-то связь между всплеском национал-популизма на Западе и проблемами эрозии гражданской нации. Как правило, этот всплеск объясняется иными причинами; данная позиция отразилась и в либеральной дискуссии на страницах этой книги.

В противоположность таким воззрениям мы выдвигаем следующую систему гипотез:

  • гражданская нация является одной из важнейших предпосылок как становления либерально-демократических режимов, так и их эффективного функционирования в современную эпоху. Гипотеза проверяется на основе изучения двух типов отклонения от этой нормы (в России и в странах Запада) и выявления связанных с этим дисфункций;

  • пример России показывает, что слабость гражданского общества и ряда других признаков гражданской нации к началу 1990-х годов, а в еще большей мере целенаправленное подавление зачатков национально-гражданского самосознания, гражданского активизма и консолидации с начала 2000-х сильно затрудняют утверждение в стране либеральной демократии;

  • страны Западной Европы и США демонстрируют другой вид дисфункции, а именно последствия «эрозии» уже сложившихся институтов гражданской нации, их сегментации и замены нелиберальными коммуналистскими отношениями (раскол общества на замкнутые общины), что в значительной мере обусловило актуальные проблемы национал-популизма.
Перечисленные гипотезы о социально политической роли нации нельзя назвать общепринятыми, но они опираются на известные исследования и теории выдающихся обществоведов XX века.

Охарактеризуем далее три основные источника современной теории гражданской нации.
Это, во-первых, условия свободы Эрнеста Геллнера. Союз либерализма и демократии, как отмечали многие политические философы, ― весьма хрупкое историческое создание, сотканное из двух разных традиций: либеральной традиции Джона Локка, ориентированной на индивидуальные свободы, и демократической традиции Жан-Жака Руссо, исходящей из идеи верховенства коллективного народного суверенитета и гражданского равноправия 1.
1. Cм.: Rawls J. Political Liberalism. N.Y. : Columbia University Press, 2005. P. 4‒5. См. также: Макферсон К.Б. Жизнь и времена либеральной демократии. М. : Изд. дом Высшей школы экономики, 2011.
В утверждение синтеза двух исторически разных частей либеральной демократии и внес весомую лепту такой либеральный мыслитель, как Эрнест Геллнер. В своей последней прижизненной книге «Условия свободы» он обосновал в качестве важнейшего условия развитие такого коллективистского феномена, как гражданское общество, и показал историческую новизну этого типа социальной организации по сравнению с традиционными 1.

Гражданское общество противостоит как сегментированным традиционным обществам, так и надгосударственным идеократическим образованиям, названным Геллнером уммами, по образцу исламской уммы. По мнению Геллнера, народы, которые были долгое время под властью «коммунистической уммы», оказались не ближе к демократии, чем пленники уммы исламской 2.

Гражданское общество является важнейшим условием политической свободы, поскольку только оно способно «служить противовесом государству, не мешая ему, выполнять роль миротворца и арбитра между основными группами интересов…» 3.

Вместе с тем само появление гражданского общества обусловлено множеством исторических обстоятельств, поэтому «до сих пор во многих (и весьма обширных) частях нашего мира не существует того, что обозначается этим термином. <…> Наиболее остро это проявилось в тех обществах, где все стороны жизни были строго централизованы, где существовала единая политическая, экономическая и идеологическая иерархия, не допускавшая никакого соперничества, и где единственная точка зрения служила мерилом истины и правоты небольшой группы людей. В итоге эти общества пребывали в разобщенном, атомизированном состоянии…» 4.
1. См.: Геллнер Э. Условия свободы : Гражданское общество и его исторические соперники. М. : Московская школа политических исследований, 2004.
2. См.: Геллнер Э. Условия свободы : Гражданское общество и его исторические соперники. М. : Московская школа политических исследований, 2004. С. 116.
3. Там же. С. 14.
4. Там же. С. 9
Это было написано в начале 1990-х и в прошедшем времени, поскольку Геллнер тогда диагностировал крах «коммунистической уммы», но сегодня мы наблюдаем возрождение жесткоцентрализованных режимов, в форме как абсолютно диктаторской династии Кимов в КНДР, так и пока относительно мягкого авторитаризма в постсоветской России.

Геллнер очень подробно и глубоко проанализировал понятие гражданского общества, но не использовал понятие гражданской нации. Почему? Не претендуя на исчерпывающие объяснения данного обстоятельства, назовем лишь несколько причин.

Во-первых, этот философ и социальный антрополог рассматривал гражданское общество с социально-политических позиций, а нацию ― только как явление культуры. Такая позиция сложилась у Геллнера в период подготовки его первой и самой известной книги «Нации и национализм» (Nations and Nationalism, 1983; рус. пер. 1991).

Во-вторых, Геллнер изучал не столько нации, сколько национализм, а нации были лишь побочным продуктом национализма. Его знаменитый афоризм 1980-х «именно национализм порождает нации, а не наоборот» цитировался в бесчисленном количестве публикаций разными авторами, но оказался на редкость неточным при сопоставлении с историческими реалиями. Важно подчеркнуть, что это показал и сам Геллнер в своей последней книге «Условия свободы», написанной десятилетием позже первой и с иных методологических позиций ― на основе историко-генетического анализа.
В этой работе даны убедительные примеры того, как соединение национальной культуры и государственных границ произошло во многих странах Европы (прежде всего на севере континента и на Атлантическом побережье) еще в период Средневековья ― за несколько веков до появления в эпоху модерна сил, которые стали назвать националистами. В Англии же дела для этнических националистов и вовсе не оказалось: «…нация Шекспира, ― пишет Геллнер, ― уже не нуждалась в формировании новой кодифицированной культуры» 1.

И в следующем поясе Европы этнические нации сформировались еще до появления национализма. В Германии, например, она сложилась в эпоху Реформации, но еще долго не была очерчена едиными государственными границами. «То есть были невесты, готовые идти к алтарю, оставалось только найти для них достойных политических женихов. Иначе говоря, здесь требовалось государственное строительство, но не создание новых национальных культур» 2.

Этим строительством занимались не самодеятельные националисты, а государство, активнее других ― прусская монархия, и Геллнер признает, что произошло это «прежде, чем вышел на сцену политический национализм» 3.
1. Геллнер Э. Условия свободы : Гражданское общество и его исторические соперники. М. : Московская школа политических исследований, 2004. С. 134.
2. Там же. С. 135.
3. Там же. С. 135.

И лишь в континентальных империях, Австро-Венгерской и Османской, особенно там, где политические и этнические границы совершенно не совпадали (например, на Балканах), господствовала этническая и религиозная многоукладность и чересполосица, там и проявился первым страшный образ агрессивных националистов, которые, поставив задачи строительства сравнительно однородных культурно-государственных образований, должны были для этого «ассимилировать, или изгнать, или уничтожить огромное количество людей» 1.

В Российской империи этническая фрагментация была почти такой же, как в соседних империях, однако низовой русский национализм всегда был очень слабым, поскольку его функции быстро перехватило и присвоило себе имперское государство, сформировав весьма своеобразный национализм ― «официальную народность», или, иначе говоря, государственный, имперский национализм 2. Эта подмена национализма привела к неодинаковым последствиям в разных регионах и в разные эпохи. Применительно к колонизации Сибири в XVI‒XVII веках государственная монополия на насилие во многом спасла коренные малочисленных народов, защитив их от произвола разных групп самодеятельных колонистов. Зато в ходе покорения Северного Кавказа, особенно Кавказской войны (1817‒1864), само государство осуществляло массовые этнические чистки и в массовом порядке изгоняло народы с их территорий 3. Впоследствии эту страшную традицию депортации народов возродил Сталин, притом в гигантских масштабах и на всей территории страны 4.

Итак, Геллнер не только осознал, но и показал ограниченность своих прежних воззрений на нацию. Вместе с тем он не обогатил (или не успел обогатить) их соединением с его же идеями гражданского общества. Это сделали другие исследователи.

Карл Дойч и Данкварт Растоу рассматривали нацию как «общество, овладевшее государством». Тезис о том, что национальное единство (national unity) является единственным предварительным условием демократизации, впервые был высказан и обоснован известным американским политологом Д. Растоу еще в 1970 году 5.

Он подчеркивал, что национальное единство является «предварительным условием демократизации в том смысле, что оно должно предшествовать всем другим стадиям процесса» 6. Демократия не может существовать без своего главного социального субъекта ― народа, идентифицирующего себя с определенной политией и осознающего свою решающую роль суверена (источника власти) в политической системе. Ссылаясь на исследования Карла Дойча, Растоу утверждал, что национальное единство есть «плод не столько разделяемых всеми установок и убеждений, сколько небезучастности (responsiveness) и взаимодополненности (complementarity)». Далее он разъяснял, что «предварительное условие [перехода к демократии] полнее всего реализуется тогда, когда национальное единство признается на бессознательном уровне, когда оно молчаливо принимается как нечто само собой разумеющееся» 7.
1. Там же. С. 136.
2. См.: Паин Э.А. Имперский национализм (Возникновение, эволюция и политические перспективы в России) // Общественные науки и современность. 2015. № 2. С. 54‒71.
3. См.: Гизетти А.Л. Сборник сведений о потерях Кавказских войск во время войн Кавказско-горской, персидских, турецких и в Закаспийском крае : 1801‒1885 гг. Тифлис, 1901.
4. См.: Полян П.М. Депортации и этничность // Сталинские депортации : 1928‒1953. М. : МФД : Материк, 2005.
5. См.: Rustow D. Transitions to Democracy: Toward a Dynamic Model // Comparative Politics. 1970. Vol. 2, N 3. P. 337‒363.
6. Ibid. P. 351.
7. Ibid.

По сути, это развитие идеи Ж.-Ж. Руссо о «народном суверенитете», точнее такой политической организации государства-нации, которая основана на принципе суверенитета граждан.

К концу ХХ века идею соединения либерализма и демократии на основе признания народного суверенитета поддерживали не только либеральные обществоведы, но и большинство левых интеллектуалов. Она нашла отражение в так называемой концепции делиберативной демократии Юргена Хабермаса и его последователей, которые подчеркивали, что «народный суверенитет и права человека идут рука об руку, а следовательно, обнаруживают родственность гражданской и личной независимости» 1.

При этом с каждым годом становится все яснее, что синтез либерализма и демократии невозможен без третьего связующего их звена ― гражданской нации, понимаемой как гражданское общество, овладевшее государством для реализации общественных и в этом смысле национальных интересов. В такой форме концепцию «национального единства» в 2000-х стал развивать Ф. Фукуяма, подчеркивавший важную роль в современном мире национального государства и национально-гражданской идентичности: «Успешное общество немыслимо без какого-либо национального строительства и национальной идентичности» 2.

Кстати, эта мысль Фукуямы отражает перемены в его взглядах, ведь в книге 1992 года о «конце истории» этот политический философ называл национальные государства «временными перевалочными пунктами» на пути к мировому господству либеральной демократии. Сейчас «история», кажется, возвращается.

Концепция «национального единства» как предпосылки либеральной демократии хорошо сопрягается еще с одной чрезвычайно плодотворной и важной научной теорией. Это теория Габриеля Алмонда и Сиднея Вербы о гражданской культуре.

В отличие от Геллнера, связывающего политическую нацию лишь с этнической культурой в условиях индустриального общества, Алмонд и Верба показали, опираясь на сравнительные исследования в пяти странах, что само функционирование гражданского общества формирует новую культуру ― гражданскую, не вытесняющую этнические и другие традиционные культуры, а надстраивающуюся над ними. Если Геллнер отделял культуру от политики, то Алмонд и Верба указали на их неразрывную связь и, более того, на важнейшую роль гражданской культуры как условия стабильности политических систем либерально-демократического типа 3.

Она, по мысли авторов, является стадиально высшим типом политической культуры в рамках предложенной ими типологии. Гражданская культура в собственном смысле слова относится к типу активистской культуры, или «культуры участия» (возможно, правильнее было бы сказать «соучастия», поскольку основной функцией гражданской культуры выступает обеспечение социальной интеграции общества, единства действий в достижении общей цели, «общего блага»). Гражданскую культуру можно назвать также «культурой общежития» или «культурой общего блага».

Значение ценности общего блага лучше всего осознается в условиях дефицита этой нормы, так же как значение кислорода чаще всего осознается при его острой нехватке. Известный специалист по экономике развивающихся обществ Пол Коллиер пишет, что главная проблема современных африканских стран состоит в том, что их элиты оказались неспособными создать единую национально-гражданскую культуру и идентичность, «перекрывающую» этнические или племенные идентификации, поэтому налоги здесь воспринимаются как выплата дани коррумпированным правителям, а не как вклад в общее благо 4.

Не многим лучше обстоит дело и в большинстве постсоветских стран. Однако объектом исследований Алмонда и Вербы были не развивающиеся страны, а наиболее развитые, поскольку этих исследователей обуревала тревога по поводу стабильности либеральных демократий в самых процветающих странах мира. В 1980‒90-е годы эти опасения многим казалась преувеличенными и даже надуманными (тогда господствовали иллюзии полной всемирной победы таких режимов, знаменующей собой «конец истории»), однако ныне для них появились серьезные основания.
1. Habermas J. Between Facts and Norms: Contributions to a Discourse Theory of Law and Democracy. Cambridge, MA, 1996. P. 127.
2. Фукуяма Ф. Проблемы европейской идентичности // Gefter. 2013. 17 июня. URL: http://gefter.ru/archive/9047/
3. См.: Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура: политические установки и демократия в пяти странах. М. : Мысль, 2014.
4. Cм.: Collier P. Exodus: Immigration and Multiculturalism in the 21st Century. L. : Penguin Books, 2014. P. 235‒237, 239‒240.
Впрочем, такие тревоги должны были присутствовать постоянно, поскольку они вытекают из самой концепции Алмонда и Вербы, которая предполагает, что высший тип политической культуры является смешанным и в нем органически соединены как гражданские ценности (участия и активизма, плюрализма, рационализма, взаимного доверия и согласия относительно сущности «общего блага»), так и элементы патриархальной и подданнической культур. Поэтому даже в самых развитых странах мира гражданское общество включает в себя слои с умеренной политической пассивностью и завзятых консерваторов-традиционалистов.

В условиях стабильности гражданского общества гражданская культура доминирует, она ведет за собой пассивную подданническую культуру и нейтрализует патриархально-консервативную. Однако при ослаблении институтов гражданского общества усиливается роль социальных слоев ― носителей подданнической и консервативной-традиционалистской культур. В этих условиях могут происходить взрывы разрушительной активности «агрессивно-послушных» слоев общества.
Рассмотрим теперь два вида дисфункции гражданской нации: российский случай и западный (в основном западноевропейский).

Российские эксперты высказывают две крайние позиции по вопросу о том, существует ли гражданская нация в России. Согласно одной из них, российская гражданская нация уже есть. Это официальная позиция российской власти, а главный защитник данной концепции академик В. Тишков утверждает, что такая нация существовала и раньше, как в Российской империи, так и в СССР, просто под другими названиями 1.

Другая позиция заключается в том, что нет нации в России и у нее другой тип государственного устройства: она всегда была и остается империй.

На наш взгляд, с момента принятия Конституции 1993 года можно говорить о появлении в России первых формально-юридических признаков государства-нации. Конституционная модель России признает принцип народного суверенитета («Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ», ст. 3, п. 1 Конституции) и правового государства (универсальное юридическое равенство российских граждан на всей территории, ст. 5, п. 2).

Эта Конституция, в отличие от всех предыдущих, не только предполагает равенство прав граждан России, но и содержит процедуры избрания властей Федерации и ее субъектов на основе референдума и свободных выборов. Конституционный статус России как федеративного государства-нации не позволяет делать безапелляционные заявления о том, что Россия в принципе не может быть нацией. Вместе с тем в реальной эволюции российской нации не только формируются предпосылки ее становления, но и наблюдаются противоположные процессы.

В современной России сохраняются и даже укрепляются признаки «имперского синдрома» 2.

Россия ― составное государство, унаследовашее от имперской системы прошлых столетий «имперское тело», то есть многочисленные ареалы компактного расселения ранее колонизированных этнических сообществ, обладающих собственными традиционными культурами.
1. См.: Тишков В. Что есть Россия и российский народ // Pro et Contra. 2007. № 3. С. 21‒41.
2. О сущности этого понятия см., напр.: Паин Э. Между империей и наций. М. : Новое изд-во, 2004; Он же. Империя в себе : О возрождении имперского синдрома / под ред. И.М. Клямкина // После империи. М. : Либеральная Миссия, 2007. С. 102‒123; Pain E. The Imperial Syndrome and its Influence on Russian Nationalism / P. Kolstø, H. Blakkisrud (eds.) // The New Russian Nationalism : Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism, 2000-15. Edinburgh : Edinburgh University Press, 2016. P. 46‒74.
Пока горизонтальные гражданские формы связи слабы, вопроизводится «имперская ситуация» параллельного и разобщенного фукционирования таких общностей, связанных только через подчинение общему центру.

При этом договорные отношения, взаимные обязательства между центром и регионами, характерные для национальных государств федеративного типа, формировались в России в 1990-е годы, а в 2000-е стали слабеть, уступая место возрождавшейся, точнее целенаправленно возрождаемой, имперской иерархии. В ее рамках центральная власть может произвольно и в одностороннем порядке менять правила игры: вводить не предусмотренные Конституцией управленческие институты (федеральные округа); разрешать или запрещать выборы глав регионов и мэров городов; по своему усмотрению денонсировать договоры о распределении полномочий между центральной властью и властями субъектов Федерации.

Часто задается вопрос, не являются ли доказательством сформированности гражданской нации в России социологические опросы об идентичности россиян. Их результаты таковы: на первом месте всегда ответ «мы ― граждане России», потом уже, на втором, на третьем месте, «я ― татарин», «я ― башкир», «я ― житель Тюмени».

На наш взгляд, эти опросы свидетельствуют лишь о преобладании этатистского (государственнического) сознания над этническим и локально-региональным. Опрошенные подчеркивают свою связь со страной, а не с отдельными местностями или этническими общностями, но это еще не признак проявления активистской гражданской культуры и гражданской нации.

Исследования «Левада-центра» (2006‒2015) показывают, что важнейший признак гражданской нации ― гражданская субъектность, реализация принципа народного суверенитета ― не укрепляется в России, а стремление граждан России участвовать в политической жизни и влиять на нее даже падает по сравнению с 1990-ми годами. Более 2/3 опрошенных (от 67 до 87% в разные годы) устойчиво отмечают, что они «не оказывают какого-либо влияния на политическую и экономическую жизнь в стране или регионе». Доля заинтересованных в участии в общественных делах уменьшилась почти втрое ― с 37% (1999) до 13% (2015). Более половины опрошенных вообще избегают вступать в какой-либо контакт с властью 1.

Люди во многом живут «гаражной экономикой», своим «огородом» и в массе своей не противятся коррупции. В России наблюдается процесс, описанный Э. Фроммом в книге «Бегство от свободы»: атомизированный человек, теряя горизонтальные, гражданские связи, все больше стремится прислониться к сильной личности, к вождю.
Важно подчеркнуть, что этот регресс никак не связан с какими-то особенностями русских как этнического большинства страны.

Те же русские, в том числе и родившиеся в СССР, прекрасно доказывают свою способность к гражданской активности и демонстрируют способности к освоению либерально-демократических норм в странах, где такие нормы не подавляются властями. В России же государство все больше овладевает обществом, поэтому участие граждан в общественной и политической жизни слабеет. Вместо поощрения гражданской активности и других предпосылок, позволивших бы нации реализовать себя, российские власти выстраивают декоративный фасад «единства», «духовных скреп» и «межнационального согласия», призванный скрыть фактическую профанацию проекта гражданской нации. Совокупность политических инструментов, используемых властями, вводит историческое сознание россиян в состояние летаргии.

В нем ныне отсутствует не только национальное согласие относительно ключевых периодов и событий прошлого страны, но и их моральная оценка 2, а потому массовое сознание в высокой степени поддается манипуляциям, в том числе относительно политики власти по созданию «удобного» прошлого за счет скрещивания советских и монархических символов, например сооружения все новых памятников как Сталину, так и царям ― Николаю II, Александру III и даже такой абсолютно одиозной фигуре в российской истории, как Иван Грозный.

Возрождается связь имперской иерархии с религиозной, прежде всего с иерархией Русской православной церкви. Осознавая популярность в России традиционалистских представлений, первые лица государства подчеркивают свою связь с «народностью» по технологии, предложенной еще графом Уваровым: «Православие, самодержавие, народность». Владимир Путин и Дмитрий Медведев постоянно демонстрируют свою православную идентичность, не особо заботясь о защите светского характера государства. В России принят закон о защите чувств верующих, но никто не защищает чувства атеистов. Между тем в стране с преобладанием этатистского сознания государственная поддержка клерикализма ведет к росту различных форм религиозного фундаментализма. Недавно появилась радикальная православная партия «Христианское государство», во многом подражающая запрещенному в России движению «Исламское государство». Воспроизводятся и специфические нормы имперского, милитаристского языка в официальном дискурсе.
1. См.: Общественное мнение ― 2015 : Ежегодник. М. : Левада-центр, 2016. С. 54‒68.
2. См.: Гудков Л.Д. Время и история в сознании россиян. Ч. II // Вестник общественного мнения. 2010. № 2 (104). С. 13‒61.

В наибольшей мере поражают беспрецедентно частые и радикальные перепады в отношении российских властей к идее нации и особенно к национализму ― от любви до ненависти и обратно. Например, в сентябре 2003 года президент В. Путин заявил, что «шовинизм и национализм ― самое вредное дело» 1, а в 2014 году определял себя как «самого большого националиста в России» 2.

Подобно тому как российская дипломатия заново освоила агрессивный язык, напичканный пропагандистскими штампами времен холодной войны, в России к настоящему моменту вызрел и новый-старый дискурс «национальной политики». Изменились лишь лозунги и этикетки: «дружба народов» превратилась в «русский мир» с особым «культурным кодом». Введенная указом президента в 2012 году Стратегия национальной политики способствует бронзовению такого дискурса. По сути, ее главная функция ― придание имперской концепции «официальной народности» нового официального статуса.


При этом нынешняя российская властная иерархия, навязывающая единомыслие и превращающая членов общества в послушные распыленные атомы-песчинки, возрождается с опорой не столько на советскую, левую идеологию, сколько на правую ― имперско-шовинистическую и православно-фундаменталистскую.
Однако чем больше воспроизводится архаичная имперская ситуация, тем актуальнее вопрос, не приводит ли такая практика к долговременным проблемам и растущим дисфункциям в социально-экономической и политической системе.

На наш взгляд, российское общество переживает, но пока не осознает, кризисное состояние своей постимперской ситуации. Этот кризис развивается медленно и неравномерно, но неуклонно, и связан он со столкновением унаследованного «имперского тела» и «имперского порядка» с новыми социальными, экономическими и политическими условиями. Казалось бы, менее всего проявлений этого кризиса можно ожидать в сфере федеративных отношений. Ныне Кремль управляет регионами примерно так, как русские цари управляли провинциями. При этом управление федерацией все больше архаизируется, и сейчас назначение главы российской республики напоминает принцип передачи власти над сатрапиями местному правителю-вассалу.

Положение Бухарского эмирата в Российской империи в некоторых деталях поразительно напоминает ситуацию с отдельными республиками в составе РФ. С 1868 года правителями Бухары стали эмир Музаффар, объявивший за некоторое время до того газават (священную войну) России, и его наследники. Точно так же в 2000 году (сначала как глава временной администрации, а затем как президент) лидером Чечни стал Ахмат Кадыров, ранее (в 1995 году) объявивший газават России, и его наследник Рамзан Кадыров, участвовавший в этой священной войне.

Все похоже, но только ныне неравные статусы территорий вступают в противоречие с конституционной нормой о равноправии субъектов Федерации, и при случае этим могут воспользоваться силы, недовольные неравенством в распределении средств из единого государственного бюджета. Это неравенство и сегодня все болезненнее воспринимается как элитой, так и населением соседних территорий в условиях куда более единого, чем в империи Романовых, информационного и политического пространства России.

И тот факт, что правитель Чечни не подчиняется решениям не только министра образования, но и Верховного суда РФ, не остается незамеченным и сильнейшим образом подрывает общероссийское доверие к государственным институтам 3.
1. Путин: шовинизм и национализм недопустимы в предвыборной борьбе // Вести. 2003. 3 сент. URL: http://www.vesti.ru/doc.html?id=32527/
2. Путин: «Самый большой националист в России ― это я» // Новая газета. 2014. 24 окт. URL: https://www.novayagazeta.ru/news/2014/10/24/107126-putin-samyy-bolshoy-natsionalist-v-rossii-151-eto-ya/
3. См.: Рамзан Кадыров не доверяет Министерству образования и Верховному суду РФ // Московский комсомолец. 2017. 25 янв. URL: http://www.mk.ru/social/2017/01/25/ramzan-kadyrov-ne-doveryaet-ministerstvu-obrazovaniya-i-verkhovnomu-sudu-rf.html.

Изменилась и демографическая ситуация со времен Российской империи и СССР. Тогда численность русского населения в колонизированных районах росла, а сейчас она сокращается практически повсеместно в «национальных» республиках. И эта ситуация уже порождает множество конфликтов. Например, именно в последние годы конфликтность все чаще проявляется в вопросах, связанных с национальными языками республик Российской Федерации. На их изучении в государственных школах настаивает местная элита, и закон на ее стороне, но этой практике сопротивляется русское население, особенно там, где оно пока составляет относительное большинство, которое, впрочем, быстро сокращается.

Больше всего воспроизводству традиционной имперской ситуации препятствует такое новое обстоятельство, как радикально возросшая в постсоветские годы социальная и территориальная мобильность населения. В эпоху классических империй народы, как колонизированные, так и жители метрополии, веками сохраняли свои особые уклады, поскольку бóльшая часть населения рождалась и умирала в границах своих этнических территорий. По переписи 1926 года, даже после пертурбаций Гражданской войны, только 25% населения СССР жили за пределами мест, где они родились, тогда как по данным последней российской переписи 2010 года таких было уже более половины (53,8%) 1.

Территориальная мобильность в Российской Федерации иная, чем была в СССР. И масштаб и структура миграционных потоков изменились как за счет прироста «вынужденной миграции» из зон постсоветских конфликтов, так и за счет свободной миграции, когда люди сами выбирают себе место жительства. В Советском Союзе свободные перемещения населения сдерживались государственным регулированием, институтом прописки, дефицитом жилья и отсутствием собственности на него.

Так или иначе, по словам Ж. Зайончковской, после распада СССР свободные миграции в пределах России, а также отток людей из страны и особенно приток в нее из бывших постсоветских республик существенно возросли и стали более разнообразными по сравнению, например, с 1980-ми годами 2.

Россия получила «беспрецедентно высокий миграционный прирост. В расчете на год он был в 2 с лишним раза больше, чем в 80-е годы» 3.

В сложившихся условиях миграции из бывших инокультурных окраин в бывший имперский центр создают условия для широкого распространения расизма и ксенофобии, которые становятся частью компенсаторного, «оборонительного» сознания населения экс-метрополии, переживающего распад имперского пространства.

В 2011‒2013 годах по городам России прокатилась серия столкновений местных жителей с мигрантами. Вначале беспорядки затронули в основном небольшие города и поселки (Сагра, Демьяново, Пугачев и др.), а в 2013 году перекинулись на крупнейшие города и их агломерации ― Бирюлево в Москве, рынок «Апраксин двор» в Санкт-Петербурге. При этом ксенофобия достигла максимума за все время социологических наблюдений в этих городах в постсоветскую эпоху 4.

В 2014‒2015 годах ситуация вновь изменилась ― уровень ксенофобии по отношению к мигрантам из Средней Азии и с Кавказа снизился, внимание общества было переключено на события в Крыму и на Донбассе. Однако значительный потенциал ксенофобии по отношению к выходцам с Северного Кавказа и из стран Центральной Азии сохраняется. За тем фактом, что колониальные завоевания этих территорий в прошлом были наиболее продолжительными, кровавыми и дорогостоящими, скрывается, очевидно, нечто большее, чем просто ирония истории.

В России постимперский синдром ощущается гораздо более остро, чем во многих других странах с имперской историей. Конечно, после распада СССР и чеченской войны прошло существенно меньше времени, чем после завершения французской войны в Алжире (1962) или отмены расовой сегрегации в США (1965). Однако более существенно то обстоятельство, что с тех пор Россия существенно не продвинулась в сторону политической и правовой модернизации. Если в развитых странах с колониальным наследием ему было противопоставлено укрепление гражданских связей и защита прав меньшинств, то в России, по сути, лишь нечто вроде реинкарнации официозного советского дискурса о «дружбе народов».
1. См.: Население России : 2010‒2011 : Восемнадцатый-девятнадцатый ежегодный демографический доклад / отв. ред. А.Г. Вишневский. М. : Изд. дом Высшей школы экономики, 2013. С. 462.
2. См.: Зайончковская Ж. Миграционная ситуация современной России // Полит.ру. 2005. 26 янв. URL: http://polit.ru/article/2005/01/26/migration/
3. Там же.
4. См.: Паин Э. Метаморфозы политической напряженности в России: от политических митингов к этническим бунтам // Дружба народов. 2014. № 1. URL: http://magazines.russ.ru/druzhba/2014/1/18p.html.

В этих условиях характерно, что массовые волнения, вспыхивающие в российских городах на этнической почве, проявляются как выражение недовольства со стороны представителей этнического большинства, которое направляет его на меньшинства.

Участники этнических бунтов в России, в отличие от относительно сходных городских столкновений в тех же Франции или США, не обращаются напрямую к государственным органам (полиции, судам) с требованиями, чтобы те добросовестно исполняли предписанные законом функции. Напротив, толпа требует вершить «правосудие» самостоятельно и наказать виновников того или иного конкретного происшествия, послужившего катализатором волнений.

Будучи отчужденными от институтов власти, от государства, протестующие действуют в логике своей отчужденности, не пытаясь ее преодолеть. Люди не верят в саму возможность повлиять на ситуацию на местном уровне и в масштабах страны. В такой ситуации бунт, вспышка массового недовольства, приобретающая черты этнорасового насилия, является проявлением слабости реальных социальных связей, низкого доверия и отсутствия политической культуры участия.

Важнейшим следствием нереализованности проекта гражданской нации как раз и является слабеющее доверие к общественным институтам и другим членам сообщества, осознанная и активная солидарность в котором подменяется пассивной лояльностью правителю и высшему начальству. Сохранение нынешнего эклектического монстра ― уже не империи, но еще не нации ― представляет собой нарастающую проблему. Накапливается все больше доказательств того, что Россия уже не может жить так, как жила в эпоху классических империй. И дело не только в том, что внешний мир ей этого не позволяет; ее внутреннее устройство включает в себя обширные пространства, занятые новыми институтами, прежде всего экономическими, которые буквально задыхаются в условиях низкого общественного доверия, подавляемого к тому же авторитарным государством.

Тезис, согласно которому кризис либерализма в Европе стал следствием эрозии гражданской нации, не встретил поддержки среди участников дискуссии. Выступавшие в большинстве своем вообще не считали «кризис либеральной Европы» результатом накопления ее застарелых внутренних проблем. По их мнению, это следствие совершенно новых исторических условий, сравнительно недавно обрушившихся на землю.

Например, Андрей Медушевский полагает, «что те модели соотношения либерализма и национализма, которые мы обсуждали до сих пор, это модели предшествующей эпохи, которая являлась эпохой национальных государств, эпохой колониализма, ― во всяком случае, они были во многом отработаны на материале XIX и первой половины ХХ века. Есть сомнения, что эти модели вообще работают сегодня». А вот мнение Дмитрия Травина: «В моем понимании кризис либерализма связан с тем, что мир существует в несколько новых условиях в последние десятилетия три-четыре. Это активное развитие глобализации».

Наиболее распространенным, объяснением подъема антимигрантских настроений и национал-популизма считается консерватизм масс, сопротивляющихся прогрессу, или близкое этому объяснение ― «бунт лузеров», которые не смогли приспособиться к новым условиям глобализации и, не понимая этого, ищут истоки своих бед в притоке мигрантов. Первое, что бросается в глаза при анализе такого дискурса, ― это его вторичность. Он совсем не новый, подобные определения по отношению к массам многократно воспроизводились в разные периоды истории.

Выдающий американский социолог Кристофер Лэш фиксировал подобную риторику в элитарном дискурсе США в 1990-е годы, оценивая ее как «смесь пренебрежения и опаски» 1. В XIX веке западноевропейская городская буржуазия презрительно описывала рабочий люд не иначе как «опасные классы» (classes dangereuses), а крестьянское население провинций ― как «дикарей» (sauvages), подобно тому как современная образованная и высокостатусная публика на Западе обрушивает свой гнев на массы «реднеков», «расистов», «традиционалистов» и «националистов». И как всегда было в истории, упреки и морализаторство в адрес «дикарей» и «неудачников» лишь углубляли символический раскол общества, не приближая к пониманию истинной причины социальных проблем.
1. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии. М. : Логос : Прогресс, 2002.
Французский географ и социолог Кристоф Гийюи провел исследование, указывающее как на глубокий социальный и территориальный раскол во французском обществе, так и на вполне рациональные причины такого положения. На первый взгляд, это исследование подтвердило известное: с понижением социально-имущественного статуса и с удалением от столицы к периферии отношение и к мигрантам, и к глобализации ухудшается.

Вместе с тем периферийный и малоимущий люд оказался самым большим приверженцем программ праволиберальных партий по сокращению государственных расходов на социальные нужды. Эту идею поддерживают 55% рабочих и 62% офисных служащих 1.

Эти настроения проявились и в реальной политике ― в небывалом за всю послевоенную историю проигрыше социалистических партий как во Франции, так и в Германии, тех самых партий, которые традиционно отстаивают идею «социального государства» и больших расходов на социальные нужды. Удивляет в этом исследовании то, что среди высших слоев общества преобладает (53%) отрицательное отношение к таким сокращениям социальных расходов государства 2. Получается, что противники миграции совсем не всегда антилиберально настроены, в каких-то других аспектах общественной жизни они оказались бóльшими либералами, чем ее защитники.

Представители высших слоев общества твердят о достоинствах мультикультурализма, но никак не расплачиваются за это. Элита не конкурирует с мигрантами на рынке труда, она не встречается с мигрантами в своих «золотых гетто», разве что как с прислугой. Элита может расхваливать достоинства «открытого общества», но зачастую только на словах; в реальности же это общество закрыто для значительной части мигрантов, которые на протяжении нескольких поколений оседают на низших ступенях социально-имущественной лестницы.

В таких странах, как Франция и Великобритания (к Германии это относится в несколько меньшей мере), мигранты концентрируются в беднейших кварталах, с наихудшим медицинским обслуживанием и, что страшнее всего, с наихудшим образованием, надолго закрепляющим их социальное отставание. Неравенство, отмечает Гийюи, получает территориальное закрепление и оборачивается, в сущности, сегрегацией 3.

Понятно, что чем беднее представитель принимающего сообщества, чем дальше живет он от столицы, тем чаще он сталкивается с мигрантами как со своими дешевыми конкурентами на рынке труда и нетребовательными к комфорту соседями в быту. Выразив на выборах президента Франции недоверие ко всем системным партиям, французский избиратель высказался и против лицемерия элитарной морали и элитарного дискурса в отношении мультикультурализма и миграции.

Миграционный кризис лишь усугубил проблему социальных расколов, давно накапливающихся во многих западных обществах, прежде чем выйти наружу в форме «трампизма», Брекзита, успеха «Альтернативы для Германии» на выборах в ФРГ. Парадокс демократий Запада заключается в том, что в определенный момент правящие элиты самоустранились от поиска ответов на эти вопросы. Кристофер Лэш назвал данный феномен «восстанием элит».

Наиболее богатые и влиятельные группы всегда отличались от непривилегированных классов не только социальным статусом, но и соответствующим образом жизни. Однако в прошлом, как доказывал Лэш, элиты являлись неотъемлемой частью своего городского сообщества и публично выражали преданность сообществу национальному. Несмотря на собственное благополучие, они находились в курсе проблем, с которыми изо дня в день сталкивались их сограждане в своей обычной жизни. Сегодняшние привилегированные классы, напротив, живут обособленной от остальных жизнью не только в социальном и символическом, но и в непосредственном географическом смысле. Богатые пригороды и люксовые кварталы мегаполисов отделяют их мир от мира «плохих новостей» и чуждых им проблем.

Если раньше успех привилегированных групп был связан с репутацией, приобретаемой делами на благо жителей местного сообщества и всех соотечественников, то теперь он в большей мере зависит от индивидуальной мобильности, полезных знакомств и личных связей, приобретающих все более глобальный характер. Именно с космополитическим отрывом элит от образа жизни, проблем, ценностей и ожиданий большей части населения своих стран К. Лэш связывал деградацию политических дебатов и фактически предательство элитами демократических идеалов.
1. См.: Guilluy Ch. Le crépuscule de la France d’en haut. P. : Flammarion, 2016. P. 125.
2. См.: Ibid. P. 125.
3. См.: Guilluy Ch. Le crépuscule de la France d’en haut. P. : Flammarion, 2016. P. 100‒106.

Не глобализация породила эти проблемы, она лишь усложнила и обострила фундаментальные проблемы социальной интеграции национально-государственных сообществ. Указание на возможность такого кризиса можно найти еще у Ренана, подчеркивавшего, что нацию нельзя создать раз и навсегда, поскольку она проверяется на «повседневном плебисците». Принципиальная возможность эрозии гражданской нации и гражданской культуры вытекает, как уже отмечалось, и из теории Алмонда и Вербы.

Так ведь и вся история человечества проникнута взаимодействием и противодействием популистов и элитистов, которые взаимно разогревают друг друга, подобно тому как борьба «популяров» и «оптиматов» определяла собой историю Древнего Рима. Сегодня же новые формы европейского и американского национализма, принимающие популистскую стилистику, являются не только и не столько протестом «дикарей» против прогресса и глобализации, сколько выражением антиэлитизма, накопившегося практически во всех крупных государствах ЕС и выражающегося, в частности, в беспрецедентном ослаблении в 2015‒2017 годах доверия к ведущим партиям этих стран 1.

В последней трети ХХ века проявилась и постоянно нарастала критика национального государства и самой идеи нации. Одновременно с этим возрастала мода на идею и смутный образ некоего «постнационализма». Эта мода укреплялась вопреки тому, что рассуждения о постнациональном мире все хуже соотносились с реалиями современного мира. Немалая часть современных человеческих сообществ все еще не перешагнула черту трайбализма, традиционных монархий, вождистских или теократических диктатур.

Крупнейшие страны, такие как Россия и Китай, как будто бы тоже не прибавляют оптимизма в ожиданиях развития «мирового гражданства» и «глобальной демократии». Да и США, устами своего нового политического лидера, заявляют не столько о единстве мира, сколько об особой роли в нем своей страны. Самая интегрированная часть глобального мира, Евросоюз, по-прежнему остается всего лишь союзом национальных государств, в котором важнейшие вопросы как внутренней (прежде всего бюджетной), так и внешней политики решаются на основе консенсуса глав национальных государств или глав их правительств.

За несколько лет до наступления масштабного миграционного кризиса, рассорившего европейские правительства, а также до беспрецедентного решения Великобритании о выходе из состава ЕС Фрэнсис Фукуяма отмечал: главная проблема Евросоюза, от решения которой зависит его будущее, состоит не в сложностях экономической интеграции и даже не в работе европейских политических институтов, а в вопросе европейской идентичности. Констатируя системный сбой на этом направлении, философ указывал на то, что «никогда не существовало удачной попытки создать европейский смысл идентичности, европейский смысл гражданства, которое определило бы права и обязанности европейцев по отношению друг к другу за рамками формальных договоров» 2.

Соглашаясь с этим, добавим, что даже если бы и существовал проект конструирования и выращивания общеевропейской наднациональной идентичности, он неминуемо натолкнулся бы на целый ряд объективных трудностей. Европейская идентичность изначально не может опереться на такие важнейшие предпосылки культурного плавильного котла, как единство языка и истории, а потому она заранее проигрывает в конкуренции национальным формам сознания. Для примера мы затронем лишь один из множества аспектов этой проблемы.

В Западной Европе формирование новой исторической памяти и символической политики долгое время было связано с переосмыслением имперского прошлого и преодолением колониального наследия. В целях утверждения «постколониального сознания» переписывались школьные учебники и университетские программы по истории. Напомним, что все страны Западной Европы, стоявшие у истоков европейской интеграции, за исключением Люксембурга, когда-то были имперскими метрополиями. Этот общий опыт, безусловно, объединял национальные стратегии стран Западной Европы.
1. См.: Why did so many voters switch parties between 2015 and 2017? URL: https://www.newstatesman.com/politics/uk/2017/09/why-did-so-many-voters-switch-parties-between-2015-and-2017/
2. Фукуяма Ф. Проблемы европейской идентичности // Gefter. 2013. 17 июня. URL: http://gefter.ru/archive/9047/

Однако в процессе расширения Европейского союза, когда в 2004 году в его состав вошли государства Центральной Европы и балтийские республики, предмет обсуждения политики памяти принципиально изменился. В отличие от западноевропейских стран, разоблачающих собственное имперское прошлое колонизаторов, государства Центральной Европы и Балтии предложили другой образ ― сознание общества-жертвы, пострадавшего от советской оккупации и нуждающегося в национальном возрождении. Если на западе Европы заметны признаки роста внимания к правам меньшинств и выработки позитивного восприятия культурного разнообразия, то на востоке континента наблюдается другая историческая динамика.

Здесь возобновились процессы конструирования образов этнически гомогенных наций, а тема мультикультурности в публичном пространстве, мягко говоря, не пользуется популярностью.

Эти различия в политике памяти существенно обострили внутриевропейские противоречия, выходящие за рамки споров об истории. Так, эти различия наглядно проявились и в отношении к приему беженцев между странами западной (во главе с Германией) и восточной частями ЕС во время так называемого кризиса беженцев 2015‒2016 годов. Но все же главная проблема, препятствующая наполнению символическим и практическим смыслом понятия европейского гражданства, заключается, пожалуй, в отсутствии единого европейского гражданского общества как такового, а также в слабости общего публичного (политического) пространства Евросоюза.

Поскольку, по словам Алена Дьекоффа, «европейское гражданское общество находится в лучшем случае в зачаточном состоянии» 1, у обычных европейцев не возникает большой заинтересованности в европейской повестке, выходящей за рамки повестки национальной. Отмечая высокий уровень неучастия на европейских выборах (в среднем в государствах ― основателях ЕС он колеблется в районе 55%, а в других странах еще выше), политолог указывает и на другое обстоятельство ― преобладание интереса к национальной повестке дня над общеевропейской: «подавляющее большинство населения государств-членов [Евросоюза] по-прежнему перемещается исключительно или по большей части внутри национальных границ» 2.

В целом есть множество оснований для вывода не только о высокой живучести национальной идентичности в Европе, но и о тенденции к ее росту. Не уменьшается и вероятность появления новых национальных государств (Каталония, Шотландия, Корсика), которые могут выделиться из состава существующих стран Европы.

Реалии нынешнего века дают все больше подтверждений того, что гражданское общество не может существовать чисто виртуально, в отсутствие чувства солидарности его членов и их практического участия в жизни конкретного национального сообщества. Чарльз Тэйлор еще в начале 2000-х так сформулировал эту мысль: «Гражданская демократия может работать только в том случае, если большинство ее членов убеждено в том, что их политическое общество ― это важное общее дело, и считает свое участие в нем необходимым для сохранения демократии» 3.

А Джеффри Хоскинг, анализируя тенденции последних лет, включая Брекзит, констатирует, что национальному государству и сегодня нет равных как в воспроизводстве «символических систем, создающих и поддерживающих широкое доверие в обществе (generalized trust)», так и в отправлении «функции менеджера публичных рисков (public risk manager)» 4.

Иван Крастев не без основания утверждает, что ныне правильно говорить не столько о новых временах, сколько о «возвращении истории» и доктрин политической классики, восходящих еще к эпохе Французской революции, а именно о возвращении «демократии большинства», которая «увязывается с “естественной” принадлежностью к государству и нации» 5.
1. Дьекофф А., Филиппова Е.И. Переосмысление нации в «постнациональную» эпоху // Этнографическое обозрение Online. 2014. № 1. С. 197.
2. Там же. С. 197.
3. Тэйлор Ч. Почему демократия нуждается в патриотизме // Логос. 2006. № 2 (53). С. 130.
4. Hosking G. Why Has Nationalism Revived in Europe? // Nations and Nationalism. 2016. Vol. 22, N 2. P. 212.
5. «После Европы»: мир, вершащийся не нами? Иван Крастев в «гефтеровском» проекте «Доктрина» [Электронный ресурс]. URL: http://gefter.ru/archive/22759/

Итак, мы рассмотрели два вида проблем социально-гражданской интеграции. Одна ситуация, российская, развивалась в условиях недостроенной гражданской нации, а вторая, европейская, демонстрируют те или иные признаки дезинтеграции (кризиса) уже сложившихся наций. Соответственно, перспективы разрешения этих проблем сильно различаются.

В России современные условия развития гражданской нации лишь ухудшаются: власти имитируют наличие демократии и гражданского общества, сильно препятствуя реальному развитию и того и другого. В стране усиливается господство имперского синдрома.

Предлагать в нынешних политических условиях какие-либо практические рекомендации по изменению сложившейся ситуации не имеет смысла, поскольку единственным субъектом управления в России выступает государство, которое ныне не заинтересовано ни в развитии подлинной активности и свободной консолидации граждан, ни в демократизации федеративных отношений. В последние годы в России воспроизводились архаичные методы управления регионами, ранее применяемые царями и лидерами компартии, такие как массовая, почти тотальная замена наместников в провинциях (областях, краях, республиках) страны. Лишь некоторые фигуры вроде главы Чеченской Республики Рамзана Кадырова остаются неприкосновенными.

Рассчитывать на перемены в нынешней тенденции к «реимпериализации» внутренней, национальной политики можно лишь в некоторой временнóй перспективе, после того как накопление дисфункций в национально-территориальном устройстве страны и управлении государством будет способствовать росту низовой гражданской активности и требований перемен.


Однако эти требования могут оказаться конструктивными и плодотворными лишь в случае понимания обществом реальных причин, порождающих проблемы федеративного общежития. В разъяснение обществу подобных причин свой вклад могут внести исследования, размышления и дискуссии, которые отражены в данной книге. Еще бóльшую роль такие дискуссии могут сыграть в преодолении идейными сторонниками либерализма ряда психологических стереотипов, которые заполонили сознание многих из них. Один из таких предрассудков ― это предубеждение против самих терминов «нация» и особенно «национализм» и ожидание пришествия на землю как мессии некоего крайне неопределенного постнационального мира.

В странах ЕС ситуация с гражданской нацией иная, и сегодня проявляются некоторые признаки, вселяющие умеренный оптимизм в возможность преодоления ее эрозии. В 2010‒2011 годы лидеры ведущих стран ЕС, включая А. Меркель, Н. Саркози и Д. Кэмерона, публично высказались против ошибочной политики «мульткультурализма». При этом ни один из них не выразил и тени сомнения в неизбежности и правомерности роста культурного разнообразия в европейских странах.

Критике подверглась лишь тенденции спонсирования фрагментации общества, образование в нем замкнутых общин, новых гетто, добровольных или вынужденных. Отказ от этой части мультикультурализма произошел и в Канаде, где эта концепция и зародилась, а также в Австралии, одной из первых, еще в начале 1970-х годов, принявших ее в качестве официальной политики. В интеллектуальной среде развитых демократических стран усиливается тенденция, которую немецкий философ Курт Хюбнер еще в 1990-е годы пророчески обозначил как возрождение идеи гражданской нации: «Нация: от забвения к возрождению» 1.

Ныне эту идею поддерживают и обосновывают такие влиятельные фигуры в интеллектуальном мире, как Ч. Тейлор, П.-А. Тагиефф, Ф. Фукуяма, Дж. Хоскинг, И. Крастев и др.

Вместе с тем настораживают все еще сохраняющиеся упрощения, примитивизация в политических оценках причин подъема в последние годы национал-популизма. Мы убеждены, что именно углубляющийся с конца прошлого века национальный раскол в странах Европы и в США создает основные предпосылки для национал-популистской активности и, возможно, это главный интеллектуальный и политический вызов для современного Запада.
1. Хюбнер К. Нация: от забвения к возрождению. М. : Канон+, 2001.
Есть и другие факторы возвращения национализма. После завышенных ожиданий на Западе от краха коммунизма и глобализации, явной недооценки фактора сохранения культурных различий в ходе гигантской волны переселения народов новый подъем национализма был неизбежен и надо «привыкать» к тому, что он, несомненно, станет важным политическим фактором, который будет влиять на будущее Европы в ближайшие десятилетия.

Не просто ошибочно, но и крайне опасно отмахиваться от этих проблем как от архаики или как от временного неблагополучия начального периода глобализации, вроде детской болезни, которая сама проходит с возрастом.


Странам с либерально-демократическим режимом придется искать фундаментальный выход из этой проблемы с такой же настойчивостью, с какой в 1950‒70-е годы шел поиск и апробация моделей «социального партнерства» в экономической сфере. Уже к 1980-м годам это принесло заметные положительные результаты, а ныне необходим поиск аналогичных моделей уже не только в сфере трудовых отношений, но и в масштабах городского и национального общежития.

Укрепление национально-гражданского единства не ослабит, а, напротив, усилит общеевропейскую, а возможно, и общечеловеческую солидарность. Мала вероятность реальной, недекларативной любви к человечеству у людей, принципиально неспособных уживаться со своими соседями по дому, району и городу.


»
Кандидат политических наук, ведущий научный сотрудник НИЛ ФСПИ Мария Ноженко вслед за Э. Геллнером понимает нацию как одновременно политическое и культурное сообщество. Политически нация стремится к созданию собственного государства и обладанию им, культурно ― к гомогенности, при этом равно важны обе эти составляющие. На первых этапах истории становления современных наций они чаще всего строились недемократическим путем, с применением насилия, включая насильственную ассимиляцию и депортации. Появление либеральной демократии стало в этом отношении вызовом для старого национализма, связывая его обязательствами соблюдения прав человека и прав меньшинств. После Второй мировой войны стандарты либеральной демократии стали доминирующими на фоне очевидной рефлексии относительно издержек и преступлений старого национализма. Послевоенный национализм значительно видоизменился и существует в виде трех основных типов современной поликультурной, полиэтнической демократии.

Первый тип ― тип политического размежевания, когда в общем государстве создаются автономные политические структуры, существующие в рамках федераций или конфедераций (классический пример ― Бельгия).

Второй тип ― так называемые этнические демократии, в которых политика государства осуществляется от имени одной доминирующей этнической группы. Другие группы при этом не подавляются, наделяются основными гражданскими правами, в том числе правом на собственную идентичность, на создание культурных автономий. Этнические и культурные меньшинства обладают специальными индивидуальными правами, например правом создавать ассоциации. Третий тип ― сообщественная демократия (А. Лейпхарт, «Демократия в многосоставных обществах»). В сложных многоэтнических и многокультурных обществах такая демократия работает при наличии во власти большой коалиции представителей сегментов общества, участии всех сегментов в управлении, наличии права вето для защиты прав меньшинств, пропорциональности и высокой автономности сегментов (пример ― Швейцария). Однако опыт становления ряда африканских государств (в том числе Нигерии) показал, что такая модель нередко способна вести к распаду и росту конфликтности в многосоставных обществах, а не к консолидации демократии.

В ответ на эти трудности была предложена модель интегральной демократии, в основе которой лежат две основные идеи.

Во-первых, перенос акцента с существующих этнических и культурных различий на новую идентичность (например, на общегосударственную либо региональную). При этом границы такого региона должны быть шире, чем территория традиционного проживания того или иного сообщества. Для федераций предлагается формирование их регионов с границами, не совпадающими с этническими. Рекомендуется рассекать этнические сегменты, с тем чтобы люди ассоциировали себя с регионом, а не с этнической общностью.

Во-вторых, политическое представительство также должно структурироваться на смешанной, а не на сегментированной основе, а всей демократии необходима для устойчивости консолидированная фигура лидера, способная сдерживать конфликты. В таких демократиях лучше работают не большие коалиции, как у Лейпхарта, а консолидирующие многосоставные общества сильные консенсусные лидеры.

После 1991 года постсоветская Россия в целом двинулась именно в таком направлении (за исключением политически вынужденного отказа от перенарезки границ субъектов федерации). Сама Ноженко считала бы полезным шагом к либеральной демократии в России укрупнение регионов, с тем чтобы культурное и этническое размежевание не совпадало с административными границами субъектов Федерации.

Главная задача таких изменений ― формирование новой общегражданской идентичности и региональной идентичности, которые становятся основными для самоидентификации индивидов, убирая или снижая важность этнической или культурной идентификации, позволяя индивиду ощущать себя гражданином государства и жителем своего региона, границы которого не совпадают с ареалом проживания той или иной этнической группы.

Как помочь сложиться гражданской нации Эмиля Паина в условиях постсоветских реалий и полиэтничности России? Как проложить дорогу гражданскому участию, складыванию гражданской нации и на этой основе ― либеральной демократии? Возможно, полезной может оказаться исторически влиятельная концепция от том, что «нет налогов без политического представительства», лишенная этнокультурной окраски и обращенная к интересам и правам каждого. По сути, речь в данном случае идет о складывании нации на основе рационального обмена прав на обязанности.

Никлас Дрекслер отмечает, что подъем правого национализма в Европе, наблюдаемый повсеместно, развивается на фоне периода слабости европейских институтов, таких как институты ЕС. Эти институты не смогли в полной мере ответить на вызовы экономического кризиса и ослабления безопасности. Кризис в ЕС принял затяжной характер и будет продолжаться еще долго. Результатами кризиса стали дефицит инвестиций в Южной Европе, высокий уровень безработицы в Португалии, Италии, Испании ― в отличие от Германии, которая оказалась более устойчивой. Ключевой либеральный принцип открытости границ в ЕС и свободы передвижения людей оказался в результате под угрозой.

В ФРГ националистическая и изоляционистская партия «Альтернатива для Германии» (AfD) умело забрала голоса от всех других партий. Особенно поддержку тех, кто не принимал участия в прежних выборах, а также мужчин в возрасте 25‒34 лет. Это экономически неудовлетворенные люди, рабочие, безработные, при этом три самые главные их озабоченности таковы: миграция беженцев, безопасность, социальная справедливость. С другой стороны, есть среди них и люди с университетскими дипломами, самозанятые, госслужащие. Если бы у AfD в Германии нашелся лидер-харизматик типа Трампа, они смогли бы еще больше расширить базу поддержки. Внутри AfD существует раскол между открытыми расистами и более умеренными ксенофобами (как и в Народном фронте Марин Ле Пен).

Секрет популярности крайне правых националистов в Европе заключен в их базовом слогане, который можно сформулировать как «Вернем себе контроль!». Этот лозунг включает в себя ожидания социальной защиты, защиты от финансового кризиса, от безработицы, защиты национальных границ от мигрантов и т.д. От лидеров и институтов ЕС требуются в ответ на это давление переговоры и действенные решения по регулированию миграции и обучению мигрантов, по их интеграции в общество, по контролю на границах Европы и Востока. Националисты и популисты, видя слабость институтов ЕС, предлагают защиту и действия в рамках национальных государств и границ и получают немалую поддержку избирателей.

Действительно, существует кризис доверия среднего класса Европы к государству и правящим элитам. Реальный (неглобализированный) средний класс потерял в последние десятилетия свое влияние и хочет его вернуть. Верх в политике взяла глобализированная часть среднего класса, то есть те, кто выигрывает от глобализации. Таких можно назвать глобалистским средним классом. Это менеджеры, которые делают карьеры в международных корпорациях и организациях, занимают международные рабочие места. Это огромная индустрия туризма и услуг. Это класс интеллектуалов с его идеалами открытых границ и открытого обмена идеями. Все они поддерживают идеи прав человека и стремятся извлечь выгоду из процессов глобализации. В основном же среднем классе возникло ощущение, что глобализированная элита захватила всю власть и напрочь забыла о его интересах. Отсюда требование «взять контроль обратно», которое означает и возвращение среднего класса в реальную политику и власть.

Требование вернуть контроль является требованием одновременно националистическим, протекционистским, авторитарным и демократическим. Первоначально ХДС и ХСС в Германии были правыми партиями, сочетающими консервативные ценности с экономическим либерализмом. Но в последние годы эти партии сдвинулись влево, и их место теперь отчасти заняла AfD.

Для консолидации либеральной демократии необходимо налаживать каналы коммуникации между сельскими и городскими общинами, между средним классом и глобализированной элитой. Необходимо укреплять местные сообщества и массовые народные партии, ведь сегодня в Германии только 2% граждан состоят в партиях, тогда как еще 10 лет назад членами народных партий были десятки процентов.

Также необходимо делать ставку на то, что можно назвать конституционными ценностями или же конституционным патриотизмом. Если исторически либерализм фокусировался на негативной свободе ― защите от принуждения и насилия со стороны государства, то теперь понимание прав человека стало гораздо более широким, включая в себя такие ценности, как свобода слова, свобода передвижения, большая социальная ответственность и др. Защита свободы на основе конституционного патриотизма поможет укрепить либеральную демократию на неэтнической общегражданской основе.

Третья задача для европейских либералов ― реформа и укрепление институтов Европейского союза. Необходимо наделить институты ЕС возможностью решать накопившиеся в Союзе проблемы на общеевропейском уровне. Если, к примеру, в ЕС достигнута уже свобода передвижения, то требуется создание и общей зоны безопасности. Если проблема миграции касается всей Европы, то и решение должно быть европейским, а не национальным. Необходимо показать гражданам ЕС, что Союз способен успешно действовать. Сам по себе ЕС уже пример успеха правильных принципов ― его концепция является всеобъемлющей и отвергает ксенофобию.

Правые националисты и популисты радикально упрощают картину мира и предлагают простые и утопические рецепты решения проблем. Либералы должны противопоставить этому упрощенчеству и утопизму реальные решения, найти способы преодолеть возникшие трудности. Кроме того, должен неукоснительно действовать закон, правоприменение ― чтобы доказать европейцам, что безопасность может быть успешно защищена в либеральном демократическом государстве.

Развитие принципов субсидиарности, региональной кооперации и интеграции в Европе, в том числе поверх государственных границ, также из числа либеральных рецептов. Такие примеры ― юго-восток Финляндии и Ленинградская область, Тироль и Южный Тироль, регионы на стыке границ Польши, Чехии и Венгрии и др. Важно в этой связи отметить, что наиболее сильные националистические настроения наблюдаются в тех регионах, где меньше всего иностранцев и меньше всего опыта реальной межнациональной и межрегиональной интеграции.


»
Д-р филос. наук Андрей Медушевский обращает внимание на такие эффекты глобализации, как появление наднациональных сообществ ― это, например, исламский халифат. Или появление элементов виртуальных глобальных сообществ, виртуальной гражданской нации, вообще глобальной культуры. Национализм смещается на глобальный уровень, размывая, истончая тем самым национальные границы.

Либералы могли бы обратить на это внимание, разрабатывая механизмы наднационального регулирования, включая регулирование миграции. Что касается России, то приоритет политических и конституционных реформ не обеспечил и не обеспечивает ожидаемой консолидации демократии и целостности страны. Куда важнее экономический и социальный прогресс, модернизация всей общественной среды и только после этого ― переход к политическим и социальным преобразованиям в либеральном духе.


»
Политолог Николай Петров считает малореализуемой идею перенарезки границ субъектов Российской Федерации, так как против этого выступят так называемые титульные нации республик, выступят вполне законно, опираясь на базовые принципы демократии. Одновременно с этим именно федерация как пространственная форма демократии является наиболее подходящим и при этом либеральным способом политической и общественной организации такой большой и сложной страны, как Россия.

Сегодня федерализма в России нет, произошла дефедерализация и унитаризация. Но это же создает в будущем принципиальную возможность переучредить федерацию заново, либо пойдя на перенарезку границ с отказом от этнического признака, как предлагает М. Ноженко, либо же наложив на существующие регионы другую сетку административных, экономических и политических образований, не совпадающих с границами нынешних субъектов.

В этом ряду находится и обсуждаемая сегодня идея развития примерно 20 крупных городских агломераций. Их успешное развитие как центра современной экономики и общественных практик может помочь развитию демократии и либерализма без ломки сложившихся регионов и административных структур.


»
Кризис либерализма, подъем националистических и популистских настроений ― следствие быстро идущих и всеобъемлющих процессов глобализации, уверен профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрий Травин. Глобализация порождает глубокие перемены в государствах и обществах, и значительная часть последних реагирует на новые проблемы и вызовы стремлением закрыться в национальных границах, отгородиться от конкуренции и мигрантов.

Такова природа и антиглобалистских движений ― во всех трудностях виноваты для них капитализм и капиталисты. Корень этих общественных реакций ― в самих социальных и экономических проблемах, и только решение этих проблем по существу может быть содержательным либеральным ответом.

Смотрите больше публикаций автора

«
Борис Долгин, член оргкомитета Общероссийского гражданского форума, видит возможность движения России в сторону либеральной демократии на разных скоростях в разных ее частях и регионах, имея в виду огромное разнообразие и сложность страны. Культивирование разнообразия и сложности сам по себе важный принцип либерализма.

Либеральный подход должен заключаться в открытом признании проблем, культурного и этнического разнообразия, того факта, что модернизация может встречать сопротивление в разных социокультурных группах. Решать эти сложности предстоит в ходе диалога и компромиссов.

«
Тему терпимости, диалога и компромиссов поддержал журналист Юрий Кузнецов, который призвал снять с повестки дня либералов тему воспитания нового человека, социальной инженерии, нетерпимости к людям с «нелиберальными» взглядами.

Необходимо демонтировать инструменты промывания мозгов как в России, так и в Европе. Смягчение нравов, практика терпимости и компромиссов ― это не вопрос политики, не вопрос аппарата принуждения. Отрицательное отношение к мигрантам вовсе не всегда автоматически означает расизм или ксенофобию. Например, влиятельная в Финляндии правая партия «Истинные финны» рассуждает так: мы свое социальное государство создавали для поддержки и защиты нашего общества ― граждан Финляндии. Для тех граждан, которые попадут в тяжелую ситуацию, обеднеют, для солидарной помощи им со стороны общества и государства. И вдруг в Финляндию приезжают люди, которые автоматически записываются в бедные, их селят в общежития для наших студентов, где они живут годами, не работают, получают пособия. То есть отношение многих финнов к ним и к этой проблеме вовсе не ненависть на национальной почве или расизм, а вполне рациональный подход. И либеральное решение здесь ― частичный демонтаж раздутого социального государства, уход от разного рода паразитизма. Тогда многие вопросы, многие источники нынешних трений будут сняты.

Многие видят источник зла не в приезжих, а в элите, которая привезла мигрантов и тратит общие деньги на них. При этом партия «истинных финнов» заняла второе место на парламентских выборах в Финляндии. Победили центристы, либералы оказались третьими. Что сделали после этого либералы? Вошли в правительство с центристами и правыми и спокойно там работают ― что не привело ни к каким потрясениям и националистическим эксцессам. Надо не побеждать популистов, а объяснять обществу ценность либеральной программы. Принцип либерализма ― равенство всех и уважение ко всем.

Либералы не должны атаковать людей за их взгляды и озабоченности. Важно отстаивать и продвигать либеральные позитивные идеалы и ценности, как и позитивные институты ― национальные и общеевропейские. Экстремисты только выигрывают от нападок и обвинений в свой адрес. Если обвинять целые сообщества (например, мусульман или почти половину американцев, проголосовавших за Трампа) и исключать их из общества и политики ― это только усилит предпосылки для экстремизма и терроризма. Такие подходы неприемлемы для либералов. Либералы должны предлагать рецепты включенности, а не исключенности. В том числе не уклоняться от дебатов с представителями националистических и популистских партий, открыто представляя и защищая либеральные аргументы.

Рано говорить о преодолении исторических национальных государств, о появлении прекрасного постнационального мира, а также о национальных государствах как опасности для либеральных свобод. Национальные государства остаются местом бытования демократии и социальных систем, как и местом защиты либеральных ценностей.

Следует не противопоставлять либерализм национальным государствам и гражданской нации, а решать задачи защиты свободы в рамках национальной либеральной демократии, опирающейся на активное гражданское общество. В том числе и задачу разумного регулирования миграции, с полным соблюдением прав человека и прав культурных, религиозных и этнических меньшинств, не позволяя при этом формироваться разного рода гетто, содействуя возможно полной интеграции и включенности в общественно-политическую жизнь национальных гражданских обществ всех их сегментов. Формирование гражданской культуры всех и для всех должно стать основой существования и развития современных либеральных демократий.

Либералам следует не отрицать национализм в принципе, а стремиться к воплощению интегративной (в форме гражданского общества и гражданской культуры) функции национализма. Требуется осуществить переход от формально-юридического гражданства к реальному гражданству индивидуального (в том числе политического) участия и ответственности за общество, за общее благо.

Либералы нашего времени должны открыто смотреть на проблемы и предлагать их решение по существу, в диалоге с другими политическими силами. Государства обязаны жестко применять закон равно ко всем, защищая общественную безопасность в рамках либеральных конституций. Гражданскую нацию невозможно сконструировать сверху, чтобы она сложилась, необходимо создавать условия для повседневного участия граждан в самоуправлении и политике, в демократических процессах ― от местного самоуправления до национального и европейского уровней. Либеральная демократия в странах, где еще не сложилась гражданская нация и гражданская культура, невозможна. В европейских странах эта задача в целом решена (хоть и подвергается раз за разом испытаниям), в России ― нет.

Более того, в последние годы идет авторитарный откат и граждане все больше отчуждаются от политики, власти, управления, общего блага. Проект формирования демократической федерации замещается проектом реставрации имперского государства.
На Западе элиты оторвались от демократической основы своих обществ и должны вернуть эту связь и общественное доверие. Средний класс должен вернуть себе решающую роль в национальной и европейской политике. Необходимо развернуть вспять процесс фрагментации демократических обществ. Требуется усилить коммуникации между городом и деревней, между регионами, коммуникации внутри обществ. Требует поддержки конституционный патриотизм, основанный на либеральных и демократических ценностях.

ЕС обязан продемонстрировать способность ответить на вызовы на европейском уровне, его институты должны быть расширены и усилены. Лучшим ответом на нелиберальные вызовы и движения будет практическая реализация современных либеральных решений в области экономики, социальной сферы, миграции и т.д.

Новый российский авторитаризм стремится удерживать единство и стабильность чрезвычайно сложной и многонациональной России старыми имперскими методами принуждения и строительства вертикали власти. Это принципиально отчуждает народ от идей общего блага и участия в судьбах страны. Внешне страна становится сильнее, но ее фундамент разрушается. Только сочетание реального местного самоуправления, реального федерализма, широкого гражданского и политического участия, формирующих тем самым надэтническую гражданскую культуру и идентичность, является подлинно либеральным ответом на серьезные вызовы, стоящие перед Россией. В интересах общества «овладеть государством» и направить его на путь служения общему благу.

Смотрите больше публикаций автора
Подпишитесь на нас в социальных сетях
и следите за обновлениями!
Глава 6.
Либеральные рецепты для экономического развития.
Е. ГОНТМАХЕР.
Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен

Руководитель бюро Фонда Фридриха Науманна в России (в 2012-2020 годах)


Он обучался политическим наукам, философии и экономике в Мюнхене и получил ученую степень магистра в области политической стратегии и коммуникации в Кентском Университете. Также был советником либерального депутата Европарламента.

По мнению Юлиуса фон Фрайтаг-Лорингховена, в Европе сейчас работают семь или восемь либеральных премьер-министров, но вопрос, насколько они на самом деле либеральны. Есть либеральные партии, которые выигрывают выборы с результатом больше 30%.

Это зависит от того, как понимаются либеральные ценности, потому что либерализм ― это прежде всего приоритет индивидуальной свободы и ответственности, что вовсе не означает анархию. Самая популярная идея в экономике Германии ― ордолиберализм 1. Мы знаем, что антимонопольные институты могут использоваться не должным образом, но свободный рынок возможен только там, где есть общие правила.

В программе современных немецких либералов акцент сделан на необходимости бóльших инвестиций в образование. Это типично либеральный ответ: нужно много денег на образование, что даст больше возможностей для большего числа людей, которые тогда смогут полнее использовать свою индивидуальную свободу и ответственность.

Говоря о России, глава Московского представительства Фонда Фридриха Науманна (в 2012-2020 годах) Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен вспомнил о том, что в 2016 году его Фонд провел опрос, в котором интересовался мнением россиян о человеческих ценностях и об экономике. Было опрошено более 1200 человек во всех регионах.

Один из вопросов был такой: какая экономическая система лучше для вас: система, где государство организует и планирует все, или же рыночная экономика? Почти 60% россиян высказались за государство. За то, чтобы государство планировало все. И лишь 26 или 27% выступили за рыночную экономику.

Второй вопрос был более экстремальным: считаете ли вы, что государство должно контролировать цены на основные продукты питания? 96% россиян ответили утвердительно. И последний вопрос: вы считаете, что возможно стать богатым и получить миллионы рублей за честную работу? 70% ответили ― нет, это невозможно.
1. От лат. ordo (порядок) + liberalis (свободный). — Ред.
Смотрите больше публикаций автора
Дмитрий Травин
Научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге
После такого малоутешительного с либеральной точки зрения вступления со своими аргументами выступил профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрий Травин. Он выделил три глобальных экономических вызова современному либерализму.


Вызов первый ― государство всеобщего благосостояния, в котором собираются высокие налоги, а собранные ресурсы перераспределяются потом через государственный бюджет. В этой системе вызовом либерализму является высокое налогообложение. Экономисты либерального направления считают, что вмешательство государства должно быть минимальным и налоговое бремя также должно быть минимальным. Поэтому большое перераспределение средств через государственный бюджет ― это явный вызов либерализму.

Второй вызов ― государственная собственность. Это особенно актуально для нашей страны, где в эпоху СССР огосударствлено было практически все, но эта же проблема существовала не только в так называемых социалистических странах. После Второй Мировой войны широкая национализация была проведена в самых разных европейских и азиатских странах. Государственная собственность и государственное управление также бросают вызов либерализму, причем, по мнению Травина, это более жесткий, более явный вызов либерализму, чем высокое налоговое бремя и государство всеобщего благоденствия.

Третий вызов либерализму ― протекционизм: высокие таможенные пошлины, нетаможенные ограничения, то есть различные препятствия свободе торговли, а также свободе движения капиталов, технологий, рабочей силы, помехи их движению через границу. У протекционизма, пожалуй, самая давняя история. Надо говорить еще об эпохе меркантилизма, о Кольбере, но если не заходить так далеко, то явный крен в сторону протекционизма наметился еще с 80-х годов XIX века после нескольких десятилетий свободного развития экономики. Особо было подчеркнуто: иногда говорят, что только межвоенный период (1918‒1939) был протекционистским. Это так, но самое начало этого явления ― 1880-е годы. Сегодня мы видим, что идеи протекционизма снова активно насаждаются. В частности, вызов Трампа ― это в известной степени вызов со стороны протекционизма.

В принципе, наверное, можно упомянуть еще и о четвертом вызове ― об экспансионистской политике центральных банков (количественное смягчение и т.д.). Но это узкоэкономический вопрос, а первые три вызова касаются идеологии либерализма, самых его основ.

По мнению Дмитрия Травина, в первой трети XXI века первый вызов ― со стороны государства всеобщего благосостояния ― не самый главный. Почему? Потому что с этим все равно ничего не сделаешь. На дискуссии по социальной политике 1 Юрий Кузнецов заострил мысль о том, что мы не переломим тенденцию к созданию широкого социального государства. Эта тенденция сформировалась, когда доля налогов в ВВП возрастала до конца 1970-х ― 1980-х годов. Потом в общем и целом наступило состояние равновесия, стабилизации.

Представляется, что либералам сегодня было бы нереалистично настаивать на том, чтобы налоговое бремя не превышало пяти или десяти процентов ВВП. Этого не будет никогда. Можно биться головой о стену, но, поскольку приходится действовать в реальной политической сфере, не удастся найти такие группы интересов, которые бы согласились поддержать столь радикальную либеральную политику. Если либералы будут продолжать настаивать на этих принципах, то в любой стране, не только в России, окажутся в меньшинстве. В принципе, конечно, надо стремиться к снижению налогового бремени, но надеяться на большую удачу в этой сфере вряд ли реально.

Более того, Дмитрию Травину кажется, что в этом вопросе установился консенсус между различными политическими силами. Есть общее понимание того, что дальше увеличивать налоговое бремя нереалистично, потому что это подрывает экономику и нет таких влиятельных государственников, которые могли бы продавить резкое увеличение налогового бремени в какой-нибудь стране, кроме экзотической Венесуэлы или чего-нибудь в этом роде. Но и сокращение социальных гарантий никто не поддерживает. Так что и туда и туда, пожалуй, не двинуться и этот вопрос уже отыгран дискуссиями прошлых десятилетий.

Второе. Государственная собственность. С этим даже проще. Отказ от идеи массированного распространения государственной собственности наметился уже в 1980-е годы, приватизация прошла по всем значимым странам ― не только в России и в странах Восточной Европы, которые были в советском блоке, но и в Великобритании, во Франции, в Австрии. В общем, всюду осуществились приватизационные программы, и, в принципе, среди экономистов маргиналами сегодня были бы те, кто предлагал бы расширять государственную собственность. Поэтому это тоже не главная опасность для либералов. (Опять же, понятно, что Россия ― особый разговор, ведь у нас государственная собственность нарастает очень активно, но она нарастает в связи с общим состоянием политического режима.)

А вот третий вопрос Дмитрию Травину представляется наиболее актуальным ― протекционизм как новый вызов либерализму. Причем вызов, связанный с тенденциями последних десятилетий.

Возможное усиление протекционизма в наши дни основывается не на тех факторах, что отмечались в конце XIX века. Те факторы были в свое время отыграны, группы интересов, которые настаивали на активном протекционизме, потеряли свою силу уже после Второй мировой войны, создание ВТО двинуло мировую экономику к более фритрейдерской системе. Но сегодня, в условиях глобализации, появились очень большие группы интересов, связанных с новым протекционизмом. Это те, кто проигрывает от глобализации. Это те, кто не хотят, чтобы капитал уходил из Соединенных Штатов в Китай и чтобы мексиканец перебежал в Соединенные Штаты, потому что в этом случае они теряют рабочие места.

Либералы должны работать именно в этом направлении. Точнее ― бороться, причем разными способами, как научными, идеологическими, убеждая в том, что протекционизм неэффективен, так и чисто политическими, отыскивая серьезных, влиятельных союзников (тем более что сегодня идет большой передел политических партий во всех странах, и прежде всего на Западе; до России это дойдет несколько позже). В противном случае либералы всегда будут в меньшинстве.

При этом надо понимать, что люди ищут только ту информацию, которая им нужна. Если человек уже сам склоняется к либеральным взглядам, то он придет послушать кого-то из либералов и уточнит свою позицию. Но у него могут быть и стойкие нелиберальные предубеждения. Брайан Каплан написал интересную книгу на этот счет, причем не про российских, а про американских избирателей. Он показал, что нелиберальные предубеждения существуют, и таким людям разъясняй не разъясняй ― они все равно слушать не будут.

Либералы, заметил Дмитрий Травин, по определению стали несчастливы с введением всеобщего избирательного права. С этого момента либеральные партии всегда находятся в меньшинстве. Тезис о том, что либералы рулят миром, давно не актуален. Почему люди думают, что это по-прежнему так, ― отдельный вопрос. Либералы должны со своими сторонниками, со своими избирателями всегда говорить честно, потому что они ждут от нас именно либеральных решений, а не невнятной «осетрины второй свежести». Но мы должны понимать ― а в нашей среде это недостаточно понимается, ― что даже в самых свободных, демократических странах мы будем политической силой на третьем-четвертом месте, а не на первом-втором. В современном государстве это неизбежно, и, как бы мы с Сашей Таммом ни разъясняли людям различные полезные вещи, либералы не могут получить на выборах пятьдесят и больше процентов голосов.

На выборы мы идем со своими тезисами, за своим электоратом и не пытаемся подыгрывать каким-то другим силам, потому что все равно проиграем. Но, после того как мы собрали свой электорат и остались в меньшинстве, мы должны понимать, с кем можно строить коалиции, где главные вызовы либерализму и кто может быть нашим союзником, даже если на выборах мы с ними, как с социал-демократами, резко сталкиваемся.

Скорее всего, именно с социал-демократами либералы в нынешней ситуации могут объединиться в борьбе с протекционистскими тенденциями. В 70‒80-е годы XIX века мы уже имели серьезный опыт перехода от фритрейдерства к протекционизму. Этот переход шел очень трудно. Уходило поколение фритрейдеров, которое доминировало после отмены хлебных законов в Англии и до кризиса 1873 года, протекционистские барьеры становились все выше, и в какой-то момент всем стало казаться, что протекционизм ― это нормально. В 1920‒30-е годы этот процесс достиг своего апогея и привел к фактической стагнации всю европейскую экономику.

Смотрите больше публикаций автора
1. См. раздел «Кризис социального государства в либеральной перспективе».
Павел Усанов
Директор Института им. Фридриха фон Хайека, к.э.н. доцент НИУ ВШЭ

Область профессиональных интересов: макроэкономика, денежная теория, политическая экономия австрийской школы.
Развивая тезисы Дмитрия Тренина, Павел Усанов, директор Института экономики и права имени Ф. фон Хайека, обратил внимание на такую целевую группу для либералов, как молодежь, с которой в России очень любит работать власть. Люди, которым по 17‒18 лет, еще не знают, кем они будут. В этом смысле они неангажированны, в отличие от тех, кто уже встроен в систему и вряд ли захочет менять свои взгляды. Он либо на госслужбе, либо политик, следовательно ему нужно обслуживать чьи-то интересы. А молодежь не знает, кем она будет через 20 лет, и поэтому, с точки зрения Милтона Фридмана, является наиболее перспективной группой для восприятия либеральных идей (Фридман воспитал людей, которые провели рыночные реформы во времена Рейгана и Тэтчер, когда идеи свободного рынка пользовались гораздо большей популярностью, чем сегодня). Да, она может подстраиваться под текущую конъюнктуру, но мы должны продолжать разъяснять ей наши взгляды. Молодежь и есть та настоящая публика, которая услышит либералов. Не вся, но это действительно open minds для идей либерализма.


Продолжая дискуссию, Павел Усанов попытался сформулировать истоки проблем современного либерализма. Об этом в свое время много писал Хайек. А именно: либералы в своем стремлении сохранить то влияние, которое они имели, очень часто становились на путь содержательного компромисса. Знаменитая книга Хайека «Дорога к рабству» и его работа, посвященная социальному государству, показали: есть опасность того, что либерализм превратится в определенную форму своей противоположности ― этатизма.

Тогда классический либерал начнет спорить не о том, нужно или не нужно государство, а должно ли государство регулировать ту или иную сферу, должно ли оно вливать деньги через, условно говоря, правое ухо или через левое ухо. Хайек не раз говорил о том, что есть опасность потери фундаментальных принципов либерализма и замены их межеумочным состоянием. Эта мысль очень актуальна и в наши дни.

Павел Усанов предложил сконцентрироваться на двух прикладных вопросах, связанных с современным либерализмом. Один касается современной финансовой, или денежной, сферы, а другой ― сферы интеллектуальной. Обе сферы наиболее сильно страдают от этатизма, от государственного вмешательства.

Усанов вспоминает, как в 2007 году начался ипотечный кризис в США и как собиравшиеся тогда разного рода либеральные интеллектуальные группы находились в некотором шоке от того, что предложить альтернативу массированному вливанию денег в экономику в той ситуации по сути дела было сложно.


Если посмотреть на то, что произошло в мире за последние 10 лет, то это действительно вызывает опасения. За последние 10 лет денежная база благодаря действиям Федеральной резервной системы США увеличилась с одного триллиона долларов до четырех. Иначе говоря, за эти 10 лет она напечатала столько же долларов, сколько за 100 лет своего существования, с 1913 года. Правда, денежная масса росла не такими темпами, но и она значительно увеличилась. Беспрецедентно низкой является банковская процентная ставка, которая почти 10 лет находилась на уровне ноль процентов. Такая денежная и кредитная политика чревата тем, что повышение процента (а сейчас он уже составляет 1,25) может вызвать новый серьезный финансовый кризис. Либералы должны быть готовы показать, к чему мы сейчас идем, потому что если оценить предшествующий кризис 2007 года, то ситуация схожая: до кризиса ФРС также понизила ставку с 5,25 до 1% и держала ее несколько лет очень низкой.

Если начнется новый финансовый кризис, то тот социальный консенсус, о котором говорит Дмитрий Травин и из которого все сегодня исходят, отнюдь не обязательно сохранится. Мы помним, насколько страшными были предсказания о том, что будет с мировой экономикой в 2009‒2010 годах. Ожидали коллапса и активнейших «социалистических» мер президента Обамы. Он, правда, бóльшую часть из того, что обещал страшного, ― стать новым Рузвельтом ― не сделал и отчасти благодаря этому мировая экономика сама из кризисной ситуации вышла.

Но есть опасения, что финансовые проблемы, которые накопились за последние семь-десять лет, гораздо серьезнее. Потому что такого количества денег в экономике, такой низкой процентной ставки исторически никогда не было. Это создает проблемы для пенсионной системы, которая тоже создает внутренние источники дестабилизации. Это связано и с государственным долгом, который также активно растет. Иначе говоря, мы видим, что в денежно-кредитной сфере государство более чем активно вмешивается в экономику. Это острый вызов либерализму.

Вторая сфера ― интеллектуальная. В последние годы появились влиятельные европейские и американские интеллектуалы ― противники капитализма. Многие, например, знают о популярной книге Томаса Пикетти «Капитал в XXI веке». В ней содержится очень много методологических и фактических ошибок, но главное для нас сейчас не столько в критике этой книги, сколько в констатации факта: современные интеллектуалы все активнее подрывают доверие к либеральной капиталистической экономике и подогревают интерес к расширению власти государства. Если наступит новый финансовый кризис, то общая интеллектуальная атмосфера, зараженная этатизмом, будет требовать возврата к ошибочным и устаревшим мерам: протекционизму, национализации и всему остальному из того же меню. Таким образом, либералам нужно думать об опасностях, которые скрыты в финансовой и в интеллектуальной сферах.

Кстати, есть интересное шведское исследование о том, какие взгляды характерны в наши дни для представителей влиятельной Американской экономической ассоциации. Этим, казалось бы, самым либеральным экономистам в мире задавали вопросы о денежно-кредитной политике, налогах, внешней торговле и т.д. (при этом был установлен сравнительно мягкий критерий для того, чтобы считаться либералом). Как неожиданно выяснилось, большинство членов Американской экономической ассоциации придерживаются достаточно этатистских взглядов на основные вопросы в налоговой и особенно денежно-кредитной сфере.


Все описанные проблемы открывают окно возможностей для либерализма в смысле обсуждения того, что делать с социальным государством. Вне зависимости от характера нынешнего общественного консенсуса, представляется, что внутри самого социального государства существуют острые внутренние противоречия, которые не дают сбалансировать государственные бюджеты.

Почему людей легко убедить в том, что социальное государство в нынешнем виде им невыгодно? Казалось бы, большие налоги, перераспределение и т.д. Но на самом деле бóльшая часть налогов, которые собираются в той же Швеции или во Франции, идет не самым бедным, а перераспределяется среднему и высшему классам. Очень просто показать, что человек, который может сам себя обеспечить, не заинтересован в том, чтобы отдавать деньги, а потом просить их у государства обратно, чтобы купить себе, скажем, велосипед. Иначе говоря, если мы не можем выбрать велосипед, но можем выбрать государство, которое за нас выберет нам велосипед, то здесь существует логическая проблема. Если средний класс способен зарабатывать деньги, которые позволяют ему самому решать свои проблемы, то зачем ему отдавать существенную часть своих денег, чтобы потом искать у государства привилегий?


Богатым, кстати говоря, выделяется огромное количество денег. Если посмотреть на структуру трансфертов, которые люди получают во Франции, например, или в других европейских странах, то мы увидим, что более 80% перераспределения ― от среднего класса к среднему, от среднего к высшему, от высшего к высшему и от высшего к среднему. Согласитесь, это же абсурдно. Если есть какие-то группы интересов, которые от этого выигрывают, то их всегда меньше, чем тех, кто за это платит. Короче говоря, государство не делает свои услуги бесплатными. И в конечном счете огромные платежи оседают в бюрократических структурах, не приносящих выгоду.


В Швеции, например, ситуация выглядит именно так. Бóльшую часть своей экономической истории Швеция была вовсе не социальным государством, а частью глобального капитализма с довольно низким уровнем протекционизма и социальной защиты, что позволило ей стать одним из европейских лидеров по темпам экономического роста. А вот после того, как в 1960‒80-е годы здесь были введены огромные налоги, она превратилась в одного из, лузеров, выражаясь современным языком, и вынуждена была пойти на сокращение государства, что укрепило ее экономику и стимулировало экономический рост. У Швеции теперь гораздо меньшая доля государственных расходов в ВВП, чем у Италии, Австрии, Бельгии, Дании, Греции, Франции, Финляндии. Нет больше никакого шведского социализма.

В России только официальная налоговая нагрузка, которая перераспределяется через бюджет, составляет 46% ВВП. По данным федеральной антимонопольной службы, 70% российской экономики так или иначе завязано на государство. Наш банковский сектор сплошь государственный (крупнейшие банки ― Сбербанк, ВТБ, Внешэкономбанк). Наши крупнейшие стройки ― это тоже все государственные деньги. Ни для кого не секрет, что крупнейший бизнес тоже государственный ― «Газпром», «Роснефть» и проч. Наша экономика может быть названа какой угодно, но она не является свободной, открытой рыночной экономикой, это огосударствленная экономика.
Саша Тамм

Политолог, исследователь Либерального института Фонда Фридриха Науманна

Саша Тамм (Фонд Фридриха Науманна) задается вопросом, почему существует такое большое недоверие к институтам либеральной мировой экономической политики. Можно ответить так: это кризис доверия. Это пример неуспешной либеральной аргументации и очень эффективной этатистской государственной пропаганды. Правительства умело убеждали граждан в том, что все успешное в мировой экономике делает государство, а отсутствие успехов объяснятся отсутствием регулирования. И по «вине» либерального подхода.

Второй аргумент критиков либеральной экономической политики построен на критике деятельности таких либеральных институтов, как Всемирный банк и Международный валютный фонд. Однако здесь тоже наблюдается обман зрения. Может быть, они когда-то и были либеральными институтами, но сейчас это не совсем так. Скажем, кредиты, которые дает или не дает по политическим причинам тот же Международный валютный фонд, зачастую являются инструментами стабилизации очень нелиберальных государств и нелиберальных экономик.

То же самое можно сказать и о свободной торговле. Разве, например, Трансатлантическое торговое соглашение ЕС и США ― это соглашение о свободе торговли? Нет. Это всего лишь гармонизация регулирования, но не free trade agreement. Если бы его делали либералы, оно заняло бы одну-две страницы, а не две тысячи. То, что в реальности происходит на всемирном уровне, ― это частичная гармонизация регулирования и появление новых форм протекционизма, а не обеспечение свободного входа в рынок. Так что Трансатлантическое соглашение и другие подобные договоренности ― инструменты и протекционизма тоже.

Почему еще либеральная аргументация неуспешна? Потому что всегда защищает решения либеральных политиков и либералов, которые занимали и занимают какие-то важные официальные позиции. Это в корне неправильно. Либерализм ― это теория, базирующаяся на главенстве принципа самоответственности, на принципе свободы и частной собственности, а не на поддержке лиц, называющих себя либералами, но зачастую проводящих нелиберальную политику.

Это важно понимать при рассмотрении вопросов, связанных с денежной массой и денежной политикой. Все, что говорится об инфляции, базируется на не очень умной дефиниции и определении, что это такое. Денежная политика и низкие ставки, определение ставок и процентов центральными государственными институтами ― важный моральный вопрос о манипулировании личной собственностью. У многих, особенно у господина Драги, председателя Европейского центрального банка, есть интересные аргументы, но они ни разу не либеральные. Опасность политики манипулирования собственностью людей, у которых просто есть деньги, в том, что таким способом осуществляется девальвация собственности. И в долгосрочной перспективе это будет помогать этатистам: они ссылаются на проблемы рыночной экономики как либерального экономического института. Но современная экономика давно не является в полной мере либеральной.

Либералы должны показать, что не все институты, которые называют либеральными, действуют как либеральные институты. И показать, какие либеральные принципы на самом деле важны.

Популярен тезис о том, что якобы свободное движение капитала было причиной экономического роста в Азии и, напротив, отсутствия роста, стагнации в западном мире. Это, конечно, тоже не так. Может быть, движение капитала ― одна из причин роста в Азии, но это не единственная причина. А причина стагнации на Западе прежде всего в отсутствии реформ, в ситуации на рынке труда и на других рынках, и это очень важно показать тоже. Протекционистские аргументы не работают в интеллектуальной сфере, но работают в политике, потому что как инструмент пропаганды они очень успешны.

Сегодня мы наблюдаем не кризис либерализма как идеи, а кризис либералов, которые не смогли убедительно аргументировать принципы либерализма, при этом всегда соглашались на нелиберальные, но популярные в краткосрочной перспективе меры. Немецкие либералы согласились с мерами спасения Греции. Этим они ее не спасли. Если бы в отношении Греции проводилась другая политика, с официальным государственным банкротством, то ситуация там была бы намного лучше, чем сегодня. Либеральная концепция ― это самоответственность. В Греции могут делать что хотят, но другие не должны платить за это.


В Германии, правда, либеральных политиков тоже не слушают, но если они выступают аргументированно, то их понимают. Свобода ― это положительная ценность, надо только объяснить, что это такое. Многие люди хотят ответственно и самостоятельно жить, но большинство при этом будет голосовать за большие этатистские партии по мотивам личной выгоды. В Германии сейчас социал-демократы говорят только о справедливости, но они не могут объяснить, что это такое. В этом их главная проблема. А справедливость очень эмоциональная тема. Свобода тоже очень эмоциональная тема, и мы должны убеждать общество в том, насколько важны для каждого свобода и ответственность.
Тем более, что либералам есть что предъявить.

В Германии была, к примеру, настоящая история успеха либералов ― приватизация «Телекома». Большинство немцев еще помнят, как все было плохо перед этой приватизацией. В Восточной Германии телефон был роскошью, и даже в Западной Германии его ждали год или два. А сегодня никто не ждет. Остался только один вопрос ― какой именно аппарат я возьму. Есть и другая успешная история ― открытие рынка автобусного транспорта. В Германии до 2013 года был запрещен автобусный транспорт между городами (мы могли ехать до Варшавы, а не до Ганновера), чтобы защищать железные дороги, естественную монополию «Дойчебана». А сейчас этот рынок открыт и растет. Молодые люди теперь ездят по стране на автобусах и экономят большие деньги на этом. Так что у либералов есть положительные примеры и привлекательные для людей принципы.

»
Борис Долгин (НИУ ВШЭ), отметил, что тезис относительно нетождественности либерализма и практикующих либералов в политике и госструктурах не вызывает сомнений. Куда более значим спорный вопрос, обязательно ли в понятие либерализма должна входить защита жесткой монетарной политики.

Второй вопрос заключается в том, может ли базовый принцип либерализма ― равенство возможностей ― быть реализован с таким неравенством социального капитала.

И наконец, связан ли кризис Евросоюза и некоторых других институций, которые мы традиционно называем либеральными, с кризисом либерализма или, наоборот, с недостатком либерализма в их деятельности.

«
Ростислав Капелюшников
Российский экономист, специалист в области мировой экономики, доктор экономических наук, член-корреспондент РАН

Опубликовал ряд работ по философии классического либерализма, был переводчиком и научным редактором переводов на русский язык работ Фридриха Хайека, Рональда Коуза, Гэри Беккера.
Ростислав Капелюшников (НИУ ВШЭ) заметил, что при перечислении ключевых экономических проблем, которые стоят перед современным миром и в том числе перед либералами, была упущена ключевая проблема, которая заключается в хаотическом и непрерывном разрастании бюрократической регуляционной нагрузки на современные экономики. Понятно, почему это часто выпадает из поля зрения, ― потому что невозможно померить каким-то одним конкретным индикатором это бюрократическое «чудище», которое «обло, озорно, стозевно и лаяй». Тем не менее эта проблема куда важнее проблемы социального государства.

Что касается государственной собственности, то на Западе подобная проблематика абсолютно ушла на периферию, это актуально только для России. Но в России вообще происходит перверсия многих понятий и многих терминов, поэтому о ней всякий раз приходится говорить как об особом случае.

По поводу проблемы государства всеобщего благосостояния можно добавить, что она способна стать серьезным вызовом в силу внутренней логики эволюции данного феномена, которая может привести общество на грань финансового и социального краха. Так что в перспективе это далеко не безобидная вещь.

Вообще, все вышеперечисленные проблемы тесно связаны друг с другом. Например, проблема миграции и проблема государства благосостояния ― как бы относились люди к тем же мигрантам, если бы их не нужно было содержать на пособия? В этом смысле в США в конце XIX века и в нынешних развитых странах принципиально разные ситуации.

Возвращаясь к проблеме протекционизма: последовательно либеральная позиция состоит не в заключении двусторонних или многосторонних договоров о свободной торговле, как это практикуется сейчас. Последовательно либеральная позиция была сформулирована Ричардом Кобденом, когда сначала Англия в одностороннем порядке сняла все ограничения на внешнюю торговлю, за ней последовала Франция, и это стало импульсом для всего мира. Сейчас такой практики придерживается только Гонконг.

Что касается США, то с момента своего рождения это всегда была очень протекционистская страна. Поэтому если либеральная позиция заключается в том, что торговля, в том числе и внешняя, это игра с положительной суммой и от нее выигрывают обе стороны, то с точки зрения протекционистского сознания это игра с нулевой суммой и, если я что-то уступил вам, вы что-то должны уступить мне, иначе я в проигрыше. Это всего лишь концептуальная схема, но тем не менее важно знать: все, что сейчас делается в мире с точки зрения внешнеэкономической политики, это не последовательный либерализм. Вот если бы США, как самая крупная и сильная экономика, в одностороннем порядке повторили пример Англии XIX века, это было бы отлично. Но это иллюзия и утопия. Однако мы говорим не только о реалиях, но и о принципах.

Нужно помнить также, что термин «либерализм» претерпел множество превращений и, скажем, в политическом лексиконе США либералами называют сейчас тех, кто занимает антилиберальные позиции. Йозеф Шумпетер говорил еще в 1930-е годы, что противники либерализма в США сделали ему величайший комплимент, присвоив себе его имя. Поэтому терминологически тут надо быть крайне осторожными.

О неравенстве. Вопреки существующим страшилкам с середины нулевых годов произошел разворот вековых трендов и глобальное неравенство стало уменьшаться. Повторяю: уменьшаться, а не увеличиваться, так что не нужно верить сказкам, исходящим от людей с левыми взглядами. Вообще, нельзя сказать, что они ушли на периферию интеллектуальной жизни. Наоборот, примерно с середины 1990-х годов они снова наступают. Большинство интеллектуалов, в том числе экономистов, сдвигается влево, и если этот тренд продолжится, то скоро ситуация в экономической профессии будет напоминать ситуацию в социологии: там практически 99% ― люди левых взглядов. Активнее всего наступление идет на новом фронте, связанном с тематикой неравенства, который был открыт после того, как традиционные левые рецепты и представления по большей части потерпели крах.
Андрей Нечаев
Российский государственный деятель и учёный-экономист. Доктор экономических наук, первый министр экономики в истории новой России.

Один из авторов и активных участников реализации программы рыночных экономических реформ в России. Он внес большой вклад в реформирование экономики России.
Политик, экономист и финансовый аналитик Андрей Нечаев предположил, что если речь идет о последних десяти годах, то нигде в мире, особенно в экономическом, либералы власть не захватили. Тому можно привести массу примеров, например регулярное и повсеместное повышение налогов. Один из базовых экономических признаков либерализма ― низкие налоги. Мы же наблюдаем практически во всех странах по разным поводам повышение налогов, усиление в целом регулятивного вмешательства в экономику.

Скажем, в ФРГ есть организация «Баффин» ― нечто среднее между американской Комиссией по ценным бумагам и российским Департаментом лицензирования и надзора. Эта организация выдает такое количество регулятивных документов почти каждодневно, что только очень мужественные люди могут работать в финансовом и банковском секторах Германии. С 1 января 2017 года там начали действовать новые правила, которыми регламентируется, кто с кого какие комиссии может брать. Ситуация, близкая к абсурду. Она характерна и для России. Люди, которые, возможно, в индивидуальном качестве, один на один со своей подушкой придерживаются либеральных взглядов, проводят политику, которая не имеет к либерализму никакого отношения.

Весь финансово-экономический блок российского правительства, включая Центральный банк, согласно официальной точке зрения является глубоко либеральным. Но какую политику они при этом проводят? У нас абсолютно подавлена конкуренция, только 2% населения по сравнению с двадцатью в Европе, по последним опросам, готовы заниматься бизнесом. 70% ВВП ― это государство, усиливающееся, бюрократическое, коррупционное, осуществляющее административное давление на бизнес. Эта ситуация, конечно, абсолютно несопоставима с американской или европейской. Поэтому в современной России либерализма ― микроскопические дозы.

С тем, что дешевые деньги и активная эмиссионная политика ― это угроза либерализму, так как они усиливают вмешательство государства, Андрей Нечаев согласиться не может. Даже самый заядлый либерал не будет оспаривать того факта, что печатание денег ― законная прерогатива государства. Но если не иметь в виду кредитную эмиссию, осуществляемую банками, и выпуск всяких векселей, а рассматривать классическую денежную эмиссию, то вряд ли можно утверждать, что если денежная масса возросла, то и государства стало больше. Является ли мягкая денежная политика признаком либерализма, а жесткая ― нет или наоборот? Ни то ни другое.

Борис Титов, помощник президента Путина, не единственный автор возможных вариантов экономической политики. Его довольно экзотическое предложение ― управляемая эмиссия, когда государственный чиновник и специальный орган будут целевым образом эти деньги распределять на приоритетные и прочие проекты. Это точно не имеет никакого отношения к либерализму, но и к нормальной денежной эмиссии ― тоже. Вообще, в России мера запущенности экономической политики несопоставима со всем остальным миром.

Проектное финансирование, институты развития есть во всем мире, но управляемая эмиссия как инструмент экономического развития ― такого нигде пока не было.
Можно иметь вполне либеральный предпринимательский и инвестиционный климат и при этом проводить жесткую финансовую политику или мягкую финансовую политику. Это вполне совместимо. При абсолютно антилиберальной в целом экономической политике у нас денежная политика Центрального банка является жесткой, а временами даже супержесткой.
Владимир Рыжков

Председатель Общероссийского общественного движения «Выбор России», политик, член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог»

Владимир Рыжков, общественный деятель, член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог», профессор НИУ ВШЭ, считает, что, предъявляя свою позицию, можно и нужно находить сильные либеральные аргументы. Например, социальное государство, достигнув определенного предела, начинает действовать уже себе во вред. Не отрицая его в принципе как институт, нужно объяснять, что с какого-то момента оно, как раковая опухоль, разрушает само себя. Это вполне либеральный и действенный аргумент.

Или госсобственность. В России также можно найти впечатляющие истории успеха. Например, мобильная связь, которая возникла здесь с нуля и с самого начала строилась как частные компании, как конкурентный рынок, ― в итоге блистательные результаты. «Билайн», МТС, «Мегафон» и «Теле-2», бешено конкурируя друг с другом, ежегодно снижают тарифы и при этом повышают качество обслуживания.


Что касается протекционизма, то Россия протекционистская страна. Самый яркий пример ― контрсанкции, которые были введены против продуктов питания из Европейского союза. При этом на примере Алтайского края можно показать, что протекционизм дает блистательные результаты: появились десятки новых сортов сыра, которых никогда не было, производится пармезан, камамбер, бри. Все на французском оборудовании, более того ― с обучением персонала и с сырными заквасками из Франции. Не исключено, что, когда отменят контрсанкции, эти продукты, к которым уже привык потребитель, станут дешевле и в условиях конкуренции останутся на открытом рынке.


Владимир Рыжков согласился с Сашей Таммом, что МВФ, Всемирный банк и другие организации, которые почему-то маркируются как либеральные, на самом деле сыграли во многих странах, в том числе в России, далеко не лучшую и не либеральную роль.

По поводу денежной эмиссии. Каждый из нас, имея какое-то количество денег, является держателем этого актива. Если государство проводит эмиссию и допускает высокую инфляцию, то оно размывает наш пакет. С либеральной точки зрения, эмиссия должна быть соразмерна экономическому росту, производительности труда, но если просто дать государству право печатать деньги и обесценивать заработанные нами активы, то это разрушение нашей частной собственности. И антилиберальное поведение государства.


Что касается кризиса Европейского союза, то это, действительно, важная тема. Во многом кризис был спровоцирован самими государствами, хотя в нем почему-то обвиняют либералов. Однако не либералы наращивали госдолг Греции, не либералы фальсифицировали статистику южных стран, не либералы поддерживали в некоторых из них социальные системы, которые этим странам были не по карману, и не либералы довели их до банкротства. В ЕС реализуется ряд очень правильных либеральных подходов к конкуренции, единому рынку, четырем свободам, иммиграционной политике, но есть и абсолютно антилиберальные вещи, особенно в регулировании. Хотя в последнее время началось частичное дерегулирование, снимаются излишние бюрократические препоны, больше полномочий делегируется странам-членам. Это очень правильная тенденция, и, если ЕС пойдет таким путем, он только выиграет. А в целом Европейский союз ― суперуспешный проект, и Великобритания, которая сейчас из него выходит, все больше начинает понимать, что издержки выхода будут для нее чрезвычайно велики.

И последнее, о чем никто пока не говорил, ― экология. С одной стороны, как правильно отметил Ростислав Капелюшников, разрастание бюрократического регулирования ― это настоящий бич, главный вызов либерализму и свободе. С другой стороны, и экологическое засорение планеты чудовищное. Бизнес не выдерживает высокие экологические стандарты. Пока людей на планете было мало, один или два миллиарда, с этим можно было мириться, но когда их восемь миллиардов, экономика растет, а бизнес продолжает уничтожать общую для человечества природу, буквально выбрасывая отходы в реки и моря или вывозя мусор в африканские страны, ― в этих условиях регулирование становится жизненно необходимым. Это та область, где либерал должен согласиться увеличивать издержки на бизнес в разумных пределах, чтобы сохранять планету чистой. Экологическое регулирование должно быть одним из приоритетов либерализма в XXI веке.

Смотрите больше публикаций автора

«
Экономист Андрей Мовчан (Московский Центр Карнеги) отметил, что наличие денег не свидетельствует о богатстве как таковом. Что можно было бы купить на деньги, если бы никто не производил реальных продуктов? Деньги ― это форма биткоина, просто узаконенная. Говорят, что биткоин ― пирамида, но чем деньги отличаются от биткоина? А золото чем отличается? Деньги ― это специальный продукт, который используется государством для регулирования торговых отношений и для обеспечения собственных нужд. Значит, признать тот факт, что у государства есть право обеспечивать собственные нужды эмиссией, мы вынуждены, потому что у нас нет альтернативы. Мы не можем придумать государство, которому не нужна эмиссия. Оно, в таком случае банкротится, и его все равно что нет.

Реальное богатство ― это реальные активы. При этом если мы соберем цистерну нефти и будем ее у себя держать, а нефть упадет в цене, то мы не будем говорить, что это нелиберально. Америка стала больше нефти производить, нефть упала в цене ― очень даже либерально. Когда же мы собрали больше денег, а они упали в цене, нам кажется это нелиберальным. Мне кажется, это парадокс. Ведь либерализм не религия. Должно быть предложено практическое руководство к действию, и в этом практическом руководстве невозможно по-христиански объявлять, что государство не должно производить эмиссию и мы будем к этому стремиться. Есть реалии. Деньги не богатство. В деньгах собирать богатство невозможно, потому что это приведет к тотальному кризису производства в мире.

И поэтому эмиссия государством денег, если она не способствует нелиберальным процессам: просто регулированию, избранному финансированию, перекосам и дисбалансу, совершенно нормальное и естественное явление. В частности, один из механизмов использования эмиссии — это разумное уменьшение рисков в экономике, что и сделали американцы после кризиса 2008‒2009 годов.

«
Подпишитесь на нас в социальных сетях
и следите за обновлениями!
Глава 7.
Централизация и децентрализация: либеральный ответ для ЕС и России.
А. ЗАХАРОВ.
Андрей Захаров
Советский и российский философ и политический деятель. Кандидат философских наук, доцент, редактор журнала «Неприкосновенный запас»
Первым сюжетом, предложенным к обсуждению, стало соотношение федерализма и субсидиарности в его европейской и российской (а также американской) интерпретациях. Начало дискуссии положил Андрей Захаров, выступивший с сообщением «Федерализм и субсидиарность в Европе и в России».

Прежде всего, докладчик обратил внимание, что в американской литературе по федерализму нередко встречаются рассуждения о том, что Соединенные Штаты единственная в мире страна, где федералистская организация государственного пространства является не средством для разрешения каких-то сиюминутных политических затруднений, а подлинной целью политического развития.


Несмотря на значительную долю условности, сквозящую в этом тезисе, довольно любопытным кажется противопоставление федерализма как цели и федерализма как средства. Понятно, что в данном отношении каждая федерация выбирает свой собственный путь. Причем далеко не всем государствам по силам не инструментальное, а ценностное отношение к федеративному строительству. Так, российский федерализм (подобно федерализму нигерийскому, индийскому и даже канадскому) до таких высот пока еще не поднялся и в ближайшее время едва ли поднимется. От него и так почти ничего уже не осталось. Федерация у нас всегда была чем-то вроде предмета роскоши, осознать значение которого способны лишь особы, облеченные властью.

Точно так же в средневековой Европе только дворянин мог носить шпагу, зная при этом, как с ней обращаются. Рядовому же гражданину нашей страны, в отличие от рядового американца, федеративное устройство не дает практически ничего. Так, в 1990-е годы население стабильно пребывало за границами той закрытой площадки, на которой федеральные и региональные начальники торговались между собой, занимаясь дележом власти и собственности. Именно поэтому в глазах большинства россиян федеративная идея пуста и лишена смысла, что регулярно фиксируется в ходе опросов общественного мнения.

Европейцам, углубляющим масштабный федералистский эксперимент в лице Европейского союза, также предстоит делать соответствующий выбор. Им нужно решить, федерализм для Европы ― цель или средство? И хотя местная политическая традиция имеет глубокие корни, не стоит безоглядно верить в то, будто в молодой (а по историческим меркам ЕС довольно молод) квазифедерации возобладает именно личностно-целевая, а не формально-правовая трактовка федералистской идеи. В континентальной Европе, в отличие от Америки, слишком сильно чувство иерархичности и регламентации общественной жизни. Европейцы понимают, что в ряду переменных, которые задают степень свободы индивида, первейшая роль принадлежит государственной власти. Именно об этом свидетельствует наблюдаемая в последние десятилетия увлеченность европейских политиков старательно реанимируемой средневековой идеей субсидиарности.


Данное обстоятельство обнаруживает неожиданное сходство между европейскими и российскими путями государственного строительства. Изначально принцип субсидиарности представлял собой один из элементов социальной доктрины католицизма. В своей светской трактовке он предполагает, что вышестоящие уровни власти должны передавать на нижние этажи любые полномочия, которые «низы» способны освоить самостоятельно. Иначе говоря, то, что можно решить на уровне сельской общины или муниципалитета, не нужно выносить наверх и подкреплять санкцией губернатора или национального правительства. Интересно, что в посткоммунистической России этот подход, самоочевидность которого с рациональной точки зрения не вызывает ни малейших сомнений, пользовался немалым почетом. В освоении именно этого, узкого, сегмента «европейских ценностей» мы зашли столь далеко, что вывели институты местного самоуправления за границы системы государственной власти, зафиксировав данный факт в Основном законе 1993 года. В итоге обществу и низовым управленческим структурам показалось, что центральная власть более не претендует на мелочную регламентацию их повседневных занятий, западники внутри страны отпраздновали очередную символическую победу, а их доброжелатели за рубежом получили еще одно подтверждение стремления «демократической России» приобщиться к западным стандартам.


Обычно европейские уроки даются россиянам с трудом, ведь по части иноземных ценностей Россия ― ученик неблагодарный. Но тут произошла по-настоящему странная вещь: чужая «новинка» в 1990‒2000-е вдруг вызвала в нашей стране не просто живейшее общественное внимание, но и пристальный интерес властей, воспринявших одну из любимых европейских концепций с неожиданной благосклонностью. Почему? Загадка разрешается просто. Идеология субсидиарности не вызывает отторжения у российского правящего класса, поскольку в этом своем аспекте европейский подход к общественной жизни не только не противоречит отечественной политической традиции, но и весьма органично сочетается с ней. Вполне понимая, что высказываемая им гипотеза может показаться странной, автор доклада подкрепил ее некоторыми доводами.

Для начала он задался вопросом, в чем же заключается наиболее характерная особенность российского федерализма времен Владимира Путина. В отличие от ельцинского периода, когда составным частям страны предлагалось самостоятельно определять, сколько суверенитета им нужно, российский федерализм, реформированный за годы нынешнего бесконечного «царствования», исходит из того, что только федеральный центр должен решать, что и как передавать на региональный и местный уровни. Именно об этом свидетельствуют итоги масштабных преобразований, осуществленных в российском законодательстве в 2003‒2004 годах.

В процессе так называемой реформы Козака вниз передавались все вопросы, которые можно решать без вмешательства верховной власти. И в этом отношении отечественный федерализм выглядит вполне по-европейски. Но следует обратить внимание на то, что сближает Россию и Европу: в обоих рассматриваемых случаях не низам, а верхам предстоит установить, как лучше делить полномочия. «Принцип субсидиарности не сочетается с федерализмом, ― процитировал докладчик американского политолога Даниэла Элазара. ― Это католическая концепция, рожденная в иерархически организованном обществе и призванная смягчить его недостатки путем гарантирования ряда полномочий низшим уровням. Но федерализм не имеет с иерархией ничего общего: здесь есть только большие и малые элементы, но нет высших и низших».


Фактически принцип субсидиарности констатирует иерархичность и моноцентризм традиционной для Европы социальной матрицы. Фундаментальный вклад в закрепление этой системы внесло централизованное государство, восторжествовавшее на международной арене после подписания Вестфальского мира. Оно сумело оттеснить прочие институциональные альтернативы (в частности, город-государство и государство-лигу), поскольку умело более эффективно сосредотачивать ресурсы. За этой эффективностью, в свою очередь, стояла присущая пирамидальным системам концентрация власти. Откликаясь на данную очевидность, наблюдатели неоднократно констатировали: европейское сообщество вышло из цивилизации, которая издавна добивалась единства на иерархической основе, что впоследствии не могло не отразиться на специфике европейского федерализма в частности и европейской демократии в целом. «В Европе демократия стала итогом предшествующего становления и мобилизации национального государства, и потому она вынужденно развивалась в тех рамках, которые устанавливались людьми, контролирующими государство и определяющими понятие национальной идентичности», ― процитировал спикер специалиста по европейскому федерализму Серджио Фабрини.


Соответственно, главным конфликтом внутри европейской демократии было отнюдь не столкновение насквозь иерархичного католического мировидения с отвергающим иерархию протестантским взглядом на социум. Эту роль выполняло противостояние двух инспирируемых католицизмом течений социальной мысли: тоталитарной демократии якобинцев и либеральной демократии Монтескье. Каждое из течений оставило свой отпечаток в европейской федералистской традиции. Этот след мастерски изобличает Элазар, согласно которому «европейская политическая культура и, следовательно, политическое мышление до сих пор пропитаны этатизмом», а следовательно, в современной Европе речь идет о «федерализации иерархической, по сути, системы».


И вот в данном отношении, как бы странно это ни звучало, наша страна всегда следовала «европейским стандартам». В проектах федерализации России, начиная с самых ранних, неизменно преобладало государство. Только ему, а не самоуправляющимся низовым общинам или составным частям (регионам), отводилась роль учредителя и гаранта нового порядка. Федерализм в России во всех его формах, как реализованных, так и оставшихся на бумаге, не вызревал снизу, естественным путем, как в Соединенных Штатах Америки. Он навязывался сверху, выступая итогом верхушечного, элитного сговора. Именно поэтому единственный в истории России долгосрочный федералистский эксперимент, начавшийся после краха коммунизма, удалось свернуть и предать забвению с такой непостижимой легкостью. Долгое время в Российской Федерации не знали, что означает таинственное слово «субсидиарность».

Однако при этом российская государственная власть неизменно, в полном согласии с упомянутым католическим принципом (не догадываясь, впрочем, об этом), избавлялась от наиболее неприятных социальных функций, передавая их вниз, на общинный уровень, и одновременно сохраняя за собой неусыпный контроль над механизмами такой передачи.

Интересно, что общее видение федерализма, сближая Россию и Европу, противопоставляет и ту и другую Соединенным Штатам. Американские теоретики, изучающие федералистскую политическую культуру, постоянно подчеркивают ее нецентрализованный характер. Для англосаксонской традиции федерализм есть целенаправленное дробление и рассеяние власти: ее намеренно «растаскивают» по различным институтам, чтобы предотвратить концентрацию в одних руках. На это следует обратить особое внимание.

Речь идет не о децентрализации, предполагающей добровольный отказ центра от части своих полномочий в пользу нижестоящих уровней власти, а именно об отсутствии централизации как таковой, об одновременном наличии в обществе нескольких властных центров. Причем все они равны между собой, и разница между ними состоит лишь в том, какое количество граждан объемлет та или иная властная орбита. Подобный полицентризм выдвигает на первый план диалоговое, договорное начало, делая принуждение, к которому прибегают лишь в самом крайнем случае, периферийным способом разрешения политических проблем федеративного государства.

Указанный подход заметно повышает политический статус гражданских институтов и организаций, так как описанная система обеспечивает гражданам федерации максимальную защиту. Играя на нескольких досках сразу, будучи гражданином и страны и штата и жителем конкретного города или местечка, рядовой американец создает себе максимум возможностей для обеспечения собственных прав и свобод. Или, как писал Александр Гамильтон в «Федералисте», «народ, бросая себя на ту или другую чашу весов, безошибочно обеспечит ей перевес. Если права народа нарушаются на одной из них, он может использовать другую в качестве противовеса».

Как утверждают специалисты, за 200 лет, прошедших с момента основания США, в указанном отношении ничего не изменилось. «Люди, неспособные добиться удовлетворения своих нужд непосредственно от властей своих штатов, рады поддержке со стороны любого внешнего источника, ― пишет Элазар. ― Иногда они обращаются к местным властям, но чаще их надежды связываются с федеральной столицей». Кто-то может сказать, что и в России происходит нечто подобное, когда правдолюбцы, не находящие понимания у себя дома, идут все выше и выше, до самой верховной власти. Но такое уподобление ошибочно. Ведь то, что у нас выглядит как хождение по этажам монолитной властной пирамиды, в Соединенных Штатах предстает апелляцией к независимым друг от друга источникам власти.

Субсидиарность не столь простой концепт, как представляется на первый взгляд. Его использование требует немалой осмотрительности, ибо, выдавая себя за одну из фундаментальных основ территориальной демократии, он порой способен санкционировать не либеральные, а, напротив, иерархические подходы к общественной жизни.
Владимир Рыжков

Председатель Общероссийского общественного движения «Выбор России», политик, член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог»

Владимир Рыжков, общественный деятель, профессор НИУ ВШЭ, член Координационного совета Экспертной группы «Европейский диалог», обозначил особую актуальность темы, вынесенной в название настоящей статьи. По его словам, символичным можно считать тот факт, что в последние десятилетия Россия, с одной стороны, и Европейский союз ― с другой, в освоении этой проблематики разошлись в разные стороны. Если в России «мы видим все большую централизацию и возрождение имперских практик», то в ЕС «наблюдается рост регионального и странового сепаратизма». Именно противоположной направленностью этих векторов и был обусловлен набор вопросов для дискуссии.

• Что такое федерализм для Европы ― цель или средство? Почему европейская и российская модели федерализма противопоставляют себя его американской разновидности?
• Как централизация и децентрализация проявляют себя в международной торговле? Что выбирают европейцы: Европейский союз или Евразийский экономический союз?
• Полезны ли современные европейские уроки децентрализации для Российской Федерации? Могут ли они помочь усовершенствовать ЕАЭС?
• Можно ли считать нецентрализацию альтернативой децентрализации?
• Насколько полезным для реформирования государственной модели России может оказаться опыт первой европейской федерации в лице Швейцарии?

При этом важно понимать, что иерархическая структура необязательно является антилиберальной. Французская демократия такая же либеральная, как немецкая, но при этом она, несомненно, является иерархической политической конструкцией унитарного государства. Главное же в том, что любая либеральная демократия, даже самая иерархичная, не должна угрожать правам и свободам человека, основам либеральной экономики, верховенству права, правам меньшинств и другим основам успешного «государства для человека».


Кроме того, всегда надо стремиться постепенно осваивать новую политическую культуру, внедрять не иерархичную, по сути, идею субсидиарности, а принципы подлинного федерализма, где каждая структурная единица пользуется неприкосновенной автономией. И в этом деле пригодится прежде всего опыт европейских федераций и США.

Владимир Рыжков дополнил эту идею небольшой иллюстрацией. В Алтайских горах, рассказал он, есть маленькое село Топольное. Прокуратура предписала главе местной администрации построить пожарный пирс ― в маленькой деревне, далеко в горах. Пирс ― это специальная насыпь (пандус), по которой пожарная машина заезжает в реку, чтобы набрать воды. Строить пришлось под угрозой огромного штрафа. В итоге муниципалитет взял кредит в банке, потому что денег в бюджете не было, и сделал то, что требовалось, хотя при этом в районе нет ни одной пожарной машины, которая могла бы набирать воду с этого пирса.

Подобные требования прокуратуры с угрозами штрафов поступали постоянно, по самым разным поводам, и в результате глава, замечательный человек, подал в отставку. А насыпанный им пожарный пирс на следующий год был смыт паводком, который в этой деревне случается ежегодно. Так, по мнению Рыжкова, работает регулирование из центра. Принимаемые Государственной Думой благие и универсалистские законы на местах зачастую оборачиваются кафкианским абсурдом.

Смотрите больше публикаций автора
Красен Станчев

Адъюнкт-профессор Университета Софии, председатель правления Института рыночной экономики (IME)

Красен Станчев, адъюнкт-профессор Университета Софии, председатель правления Института рыночной экономики (IME), попытался спрогнозировать сравнительное будущее Европейского союза и Евразийского экономического союза.


Анализ предварялся двумя тезисами: во-первых, в Европейском союзе федерализм представляет собой многозначное явление ― иногда он означает усиление, а иногда ослабление централизации, причем обе тенденции постоянно конкурируют между собой; во-вторых, централизация и децентрализация в современных политических и экономических системах, включая Европу и Россию, ЕС и ЕАЭС, зависят от диалектической борьбы экономических трендов ― протекционизма, с одной стороны, и борьбы с ним, с другой стороны.


Если проблемы ЕС можно сравнить с проблемами человека, который, образно выражаясь, с жиру бесится, то российская ситуация совсем иная. Если взять ВВП ЕАЭС, то доля России в нем составляет около 80%, а доля Белоруссии лишь 3%. Суммарное население всех членов ЕАЭС за вычетом России не превышает 20%. Рано или поздно это приведет к проблемам. Усугубляется ситуация тем, что два члена Евразийского экономического союза, Казахстан и Россия, представляют собой ресурсные экономики, все остальные стоят в очереди за доходами из Казахстана и России. Это усиливает миграцию. Соответственно, РФ выступает принимающей страной, все остальные миграционные процессы являются следствием этой гравитации.


Но главные отличия двух объединений касаются внутренних правил их устройства. В Европейском союзе таких правил три.

Первое ― запрет на государственную помощь (он, конечно, действует не всегда, иногда его отменяют на какой-то период, но потом обязательно вводят снова).

Второе ― запрет на экспроприацию собственности, особенно на экспроприацию у соседей по объединению. Если, скажем, болгарский прокурор захочет отобрать бизнес у французов, то посол Франции тут же выступит по телевидению, и Болгарию поставят на место. В ЕС можно грабить только своих, пошутил выступающий.

Третье ― нельзя закрывать страну, юрисдикции должны быть открытыми. На этом, собственно, кончаются экономические функции Европейского союза, и число их не увеличится.


Что касается пресловутого всевластия Брюсселя, то это по большей части чистая иллюзия. Все решения Европейской комиссии вытекают из решений, принимаемых представителями отдельных государств в структурах исполнительной власти (в Совете министров ЕС). И что делают обычно национальные премьер-министры? Они едут в Брюссель, там голосуют «как надо», а потом, вернувшись домой, ругают ЕС. Брюссель что-то вроде боксерской груши, своеобразный козел отпущения, который удобен для всех, чтобы раз за разом снимать с себя ответственность.

С точки зрения Станчева, эпицентром экономических дискуссий в Европе конца 2017 года стали дебаты, касающиеся двух соглашений о свободной торговле. Причем если в первом случае свободная торговля между ЕС и Соединенными Штатами Америки приостанавливалась, то в втором случае, напротив, свободная торговля между ЕС и Канадой открывалась и санкционировалась. Конечно, Европейский союз был бы заинтересован в подписании обоих соглашений, поскольку Северная Америка, как геополитическая часть Земли, защищена гораздо лучше Европы. К тому же важно понимать, что Канада ― это хорошо, но очень мало: на общую торговлю ЕС с Канадой приходится лишь полпроцента европейского ВВП.


Иначе говоря, факт ратификации соглашения с Канадой и блокирования аналогичного соглашения с США вызывает закономерные вопросы. В частности, обращает на себя внимание, что страны ― члены ЕС в сложившейся ситуации действовали крайне разобщенно. Например, Болгария, являясь членом ЕС, объединения, которое совокупно выступает за свободную торговлю с Канадой, отличилась тем, что ее президент попросил болгарский Конституционный суд вывести страну из канадского соглашения. Обосновывая эту инициативу, ее сторонники ссылались на статистику. Для Болгарии, говорили они, свободная торговля с Канадой малоинтересна, поскольку болгарский импорт из Канады составляет всего 30 млн долларов ежегодно, из которых 20 млн приходятся на чечевицу. Сама же Болгария экспортирует в Канаду ненамного больше ― она вывозит программное обеспечение и продукцию машиностроения на незначительную сумму в 150 млн долларов в год.

Чем объясняется подобного рода «самодеятельность» в рядах членов Европейского союза? Отвечая на этот вопрос, Станчев вернулся к противостоянию в мире двух конкурирующих тенденций: централизации и децентрализации. По его мнению, соглашения о свободной торговле, подписываемые ЕС, в определенном смысле можно считать последним убежищем для протекционизма. Даже если кто-то их не ратифицирует, свободная торговля все равно пробивает себе дорогу. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как сегодня действует такой продукт «децентрализации» в международной торговле, как, скажем, китайская Alibaba Group, не признающая административных границ.

Именно свободная торговля питает импульсы децентрализации, включая кризисные явления внутри самого ЕС. Как раз ими и объясняются Брекзит, тяга Каталонии к «независимости», референдумы в Шотландии. Вместе с тем Станчев не считает, что уход Великобритании способен спровоцировать роспуск Европейского союза. Скорее всего, Соединенное Королевство сохранит собственный партнерский статус с ЕС, поскольку 60% документов, которые регулируют торговлю между государствами ― членами Союза и Британией, являются соглашениями, которые заключены в рамках ВТО. Скорее всего, британцы будут упрощать свою торговлю с остальным миром, не вовлеченным в ЕС, а это заставит Союз поддерживать свободную торговлю с ними на прежнем уровне, невзирая на Брекзит. Это в конечном счете приведет к большей либерализации торговли в рамках и самого Европейского союза.

Что касается Евразийского экономического союза и места в нем России, то данная торговая модель заметно отличается от той, что действует в Европе. Соглашения о свободной торговле в ЕС соблюдаются благодаря простому принципу: торговля с более богатыми делает вас богаче. Однако ЕАЭС действует как раз наоборот: Российская Федерация предпочитает торговать с беднейшими странами, и от этого сама становится беднее. Многочисленные российские исследования, а также отчеты Центра Карнеги свидетельствуют о том, что выигрывает от функционирования ЕАЭС лишь одна страна ― Китай. Тут показателен пример с обувными поставками в Киргизию, которые прежде для этой страны с 5 млн населения составляли 200 млн долларов в год, а после вступления Киргизии в Евразийский союз быстро выросли до 2 млрд долларов. Естественно, сами киргизы не в состоянии сносить все эти туфли, сапоги, лабутены. Все это идет на рынок России и других стран ― членов ЕАЭС. Кто же побеждает? Разумеется, Китай и китайский экспорт.

Между тем экономика развивается по своим собственным законам, неподвластным директивам о централизации и приказам об объединении. Государства ― члены Евразийского экономического союза больше торгуют с Европейским союзом и остальным миром, чем между собой. Ведь торговля между членами ЕАЭС зависит от обменного курса рубля, цен на нефть, газ, настроений азиатских диктаторов, а это весьма неустойчивые переменные.

Интересно, что в Европе есть страны, которые заявляют о своей приверженности свободной торговле с Россией и, соответственно, с Евразийским экономическим союзом. Это прежде всего Сербия. Но подобные декларации далеки от реальной жизни, потому что соответствующих торговых отношений почти нет, они мизерны. Одновременно торговля Сербии с более богатыми центрами тяжести, а именно с ЕС, за последние 15 лет выросла в семь раз. К тому же общеизвестно, что 80% ВВП Западных Балкан как отдельного региона экономически интегрированы с Европейским, а не с Евразийским союзом.

Ни один из проектов, предполагающих централизацию торговли, будь то по инициативе России или по планам ЕС, не увенчается успехом. В современном мире это просто невозможно, ибо все равно придет какая-то условная Alibaba Group и уничтожит всю централизованную схему. Децентрализация ― общее знамение времени, а это означает, что когда-нибудь она придет и в Россию.
Смотрите больше публикаций автора
Сергей Уткин

Кандидат политических наук, руководитель Группы стратегических оценок ИМЭМО РАН


Изучает европейскую политику, деятельность международных организаций, интеграционные процессы, формирование внешней политики, развитие политики в области безопасности и обороны.

Сергей Уткин (ИМЭМО РАН) проанализировал проблемы ЕС в контексте российской модели децентрализации, причем начать он предложил с уточнения используемых нами слов, поддержав в этом ранее выступившего Андрея Захарова. Ситуация с субсидиарностью в данном смысле весьма показательна: мы зачастую считаем какой-то термин не нуждающимся в уточнении и впадаем вследствие этого в ошибки.

Подобное автоматическое непонимание основных терминов наблюдается не только в России, проблемы с «понятийным аппаратом» часто обнаруживаются и в Европейском союзе. К примеру, в тот или иной правовой документ вносятся официальные формулировки, которые вроде бы устраивают всех участников; предположим, речь идет о желательности той же «субсидиарности», которая нравится всем. Все за: пусть полномочия между разными уровнями власти распределяются оптимальным образом. Но как только, переходя от теории к делу, начинают искать оптимальные точки пересечения интересов ― немедленно начинаются проблемы. Обусловлено это тем, что изначально под тем или иным словом различные участники соглашений понимали разные права и обязанности. В итоге, даже если компетенции и удается разграничить, все равно остаются серые зоны, где сложно найти решение, устраивающее всех.

С осторожностью надо воспринимать не только термин «субсидиарность», но и саму природу Европейского союза. Ведь ЕС сейчас чаще всего именуют либо федерацией, либо квазифедерацией, то есть едва ли не федеративным объединением. А это рождает аналогии с теми конструкциями, которые в прошлом выстраивали различные государства на национальном уровне, и аналогии эти способны ввести в заблуждение. Дело не только в этом. Сама попытка вписать Европейский союз в федеративную или конфедеративную рамку неправильна, поскольку речь идет об объединении специфическом и ранее невиданном. Когда же об этом забывают, руководствуясь принципом «все похоже на все», многие важные вещи упускаются из виду. Скажем, люди в каждой стране Европейского союза в первую очередь считают себя гражданами своей страны, а о том, что они еще и граждане ЕС как такового, европейцы вспоминают только после наводящих вопросов. Далее, несмотря на провозглашенную общность в Союзе внешней политики и политики безопасности, каждая страна ЕС, даже самая маленькая, стремится проводить самостоятельную внешнюю политику. Если бы Европейский союз был подлинной федерацией, такое было бы невозможно.

Иначе говоря, не надо упрощать. Разграничение между ЕС как интеграционным объединением и любыми государствами с сильными регионами, включая федерации, достаточно четко прочерчено на законодательном уровне. Уткин обратил внимание на некоторые следствия такого разграничения. Так, нередко утверждается, что и Москва и Брюссель выступают похожими друг на друга источниками чрезмерной централизации. Но сравнивать российскую и общеевропейскую столицы по степени централизации большая глупость. Действительно, Брюссель и ЕС часто оказываются мишенью, в первую очередь для популистских партий, которые понимают, что столица Европы где-то далеко и на нее можно свалить все неприятное, что происходит в жизни избирателей. И обязательно найдутся люди, которые кивнут и скажут: да, европейские бюрократы нам мешают. Так выглядит одна из политических технологий, которая привела к уходу Великобритании из ЕС.

Кстати, эксперты, которые подсчитывают, кому и сколько достается, на цифрах показывали, что для Великобритании все-таки важно оставаться частью Европейского союза. Однако с минимальным перевесом возобладала иная позиция. Брюссель не нужен, он ― далеко. И хотя сам город Лондон голосовал за то, чтобы остаться в составе единой Европы, британские регионы, для которых и Лондон находится где-то далеко, проголосовали за то, чтобы выйти из ЕС. Они желали получить какие-то преимущества.


Тема чрезмерной централизации Европейского союза с легкостью становится орудием в руках популистов. Но как только начинается серьезный разговор о том, за что же реально отвечает Брюссель и насколько ощутимо он портит жизнь людям, живущим в отдельных странах ЕС, немедленно проявляется вывод: никаких доказательств того, что европейская бюрократия причиняет кому-то вред, не имеется. Расходы на нее не являются запредельными. Критикуя Брюссель, полезно взглянуть на управленческие конструкции в самих национальных государствах ― там легко можно обнаружить пути оптимизации. В любой бюрократической структуре спрятан потенциал экономии. Но сказать о европейских чиновниках, будто они бездельники, проедающие деньги налогоплательщиков, категорически нельзя.


Более того, вполне актуален другой вопрос: не стоит ли передать Брюсселю еще больше полномочий? Эта тема проистекает из незавершенности тех проектов, которые уже были начаты и не доведены до конца. Например, было достигнуто общеевропейское понимание того, что ЕС важно говорить на международной арене единым голосом. Но достигнуто ли это? Нет, считает спикер. Далее, европейцы пришли к признанию того, что общий рынок в конечном счете работает на всех. Но в некоторых областях он еще не до конца сформирован, и именно это создает существенные различия в уровне экономического развития европейских регионов и оплате труда в разных государствах-членах. Гомогенность общего пространства в экономическом плане пока не обеспечена ― в данном отношении власть Брюсселя также стоило бы укрепить. Самое же главное для нашего видения и наших оценок Европы заключается в том, что особую природу ЕС нужно оценивать исключительно объективно.

Для России европейские уроки ценны в первую очередь в свете участия нашей страны в тех или иных интеграционных процессах. Это не столько урок для распределения полномочий внутри России, сколько поучение касательно того, как дальше развивать Евразийский экономический союз. Нужно ли укреплять вектор централизации в деятельности этого объединения или более полезной окажется децентрализация? Если будет взят курс на децентрализацию, что будет происходить с политическими системами отдельных стран ― участниц евразийского объединения? Наконец, как в таком случае будут выстраиваться отношения между участниками обновленного блока?

Говоря о потенциале либеральных ответов для нынешних вызовов в целом, спикер отметил, что либеральная среда ― это городская среда. И жизнеспособный бизнес, и развитая инфраструктура появляются прежде всего в городских сообществах, где люди постоянно и тесно общаются друг с другом. То есть идея некоего идеального общества свободных фермеров находится в области утопии. В реальном мире среда, в которой рождаются и поддерживаются либеральные ценности, всегда является городской средой. Когда будет избран путь, ведущий к пониманию этой среды и преодолению этнических эгоизмов, начнется усиление именно городского, муниципального уровня управления ― потому что там в конечном счете и протекает жизнь подавляющей части современных людей.


В пределах одного и того же региона есть полисы более успешные и менее успешные. Власть на национальном уровне должна понимать, что нужно делать для того, чтобы в городах появлялись новые возможности для свободного развития бизнеса и комфортной жизни людей. Это позволит переместить разговор о распределении полномочий между разными уровнями власти из плоскости средневековой националистической мифологии (вот мы, баварцы, особенные, а мы, каталонцы, еще более особенные) в плоскость совершенствования практик управления. Что нужно, чтобы жизнь в городе была выстроена оптимально и удобно? Либеральный ответ на этот вопрос и сформирует ближайшую повестку дня: и для региона, и для страны, и для любого содружества государств, причем в любой части планеты.

Смотрите больше публикаций автора

»
Роберт Неф, писатель и публицист, член совета Фонда Либерального института (Швейцария), заметил, что он посещал Российскую Федерацию 15 лет назад, но, прочтя свое старое выступление, понял, что не должен ничего менять ― к сожалению. Все, о чем говорилось тогда, по-прежнему актуально. Далее в своем выступлении он поделился успешным швейцарским опытом преодоления централизации путем наделения полномочиями низовых органов самоорганизации населения.

Децентрализация является одной из важнейших политических и либеральных целей человечества. Это особенно верно в условиях прогрессирующей централизации, в последнее время затронувшей даже такие страны, как Швейцария. Откуда вырастает этот тренд? В первую очередь за ним стоит централизация права, поскольку именно суды в любом государстве представляют собой максимально централизованную систему. Докладчик также объявил, что не является сторонником термина «децентрализация», предпочитая понятие «нецентрализация». Почему? Потому что в децентрализованных системах именно центр, шаг за шагом, сугубо по своему собственному желанию, возвращает часть своей власти каким-то низовым структурам. Низы не участвуют в этом процессе. Как раз поэтому единственная реальная децентрализация ― это нецентрализация, понимаемая как процесс и идущая последовательно и постоянно.
Докладчик неоднократно подчеркивал, что он не против централизации как таковой. Законы или договоренности, принимаемые на центральном или даже глобальном уровне, напоминают правила дорожного движения.

Все должны быть согласны с тем, что на зеленый свет нужно ехать, а на красный стоять, и в этом плане универсальное регулирование необходимо. То же самое можно сказать и о метрической системе, календаре, многих других полезных вещах. Поэтому никто не против соглашений, централизованно устанавливающих какие-то правила, например принципы обороны страны, правила сбора налогов и т.д.

Что означает субсидиарность сегодня? Если у небольших общин забрать все деньги (а это основа самоуправления), то у них исчезнет возможность действовать и отвечать за собственные действия. Для России такая ситуация характерна. Более того, принцип субсидиарности ― это не только правила взаимодействия между высшими и низшими юрисдикциями в конкретном государстве; субсидиарность начинается с возвращения к человеку, семье, самому маленькому сообществу ― коммуне. В соответствии с принципом субсидиарности общие проблемы должны решаться на самом низовом уровне из всех возможных. Политические полномочия нельзя делегировать сверху вниз по иерархической лестнице, как происходит в процедуре децентрализации, более целесообразно руководствоваться нормами нецентрализации.

Роберт Неф подчеркнул, что никакое налогообложение не будет эффективным без четко определенного участия местных властей. Никто не должен облагаться налогом, не имея возможности определить его ставку и цель. Иначе говоря, нет налогообложения без представительства, а представительство неэффективно без права вводить налоги. Соответственно, тот, кто не платит налогов, не должен иметь и политических прав.
Одна из худших особенностей централизации заключается в том, что ее сила обусловлена не только мощью самого центра, который всегда хочет все больше власти.

За централизацию часто выступают и небольшие общины, которые не любят собирать налоги самостоятельно. Но это неправильная линия, она не обеспечивает процветание низовой демократии. По идее, налогообложение целесообразно превратить во что-то вроде клубного абонемента, ведь люди готовы платить налоги, когда видят реальную пользу от их уплаты. Об этом говорит, в частности, опыт Швейцарии. Скептики в этой стране считали, что если вернуть власть платить налоги самим людям, то они просто не будут платить. Но это неправда: люди готовы раскошелиться, когда видят, что их налоги инвестируются в то, что полезно для них самих.


Это отвечает основам либерального мировоззрения, ведь даже строгий либерализм ― это смешанная идея. Руководствуясь им, все выступают за свободу, но свободы не бывает без ответственности. Гармония состоит в неразрывности прав и обязанностей.
В глобальном мире признание ценности экономического и политического разнообразия, мультикультурализма, деконцентрации власти следует считать большим достижением. Нецентрализация не старомодная вещь; напротив, это идея будущего.

«
Политолог Николай Петров подверг анализу политэкономическую составляющую унитаризма и централизма, восторжествовавших в современной Российской Федерации. Докладчик уверен: в современной России утвердился централизм, который вытеснил федеративные основы государства на второй план. Более того, можно сказать, что федерализма в России никогда и не было, поскольку то, о чем много говорили в 1990-е годы, было всего лишь квазифедерализмом. Конструкция, которую тогда называли федерацией ханств, стала выражением слабости центрального государства и «самостийности» регионов. Как только центральное руководство вновь укрепилось, она исчезла без следа. И не надо удивляться тому, насколько легко люди это восприняли: они отдали права точно так же, как и получили их, ― безропотно.

Далее спикер напомнил собравшимся о теории генезиса федераций, которую выдвинул Альфред Штепан. Главная ее мысль в том, что в мире есть федерации двух основных типов: coming together (это, в частности, американские штаты, которые собираются вместе и объявляют, что теперь они будут жить сообща) или keeping together (это любое унитарное государство, которое, чтобы его регионы не разбежались, дает им большие права, одновременно объявляя себя федерацией). Для России Штепан не мог найти определения и поэтому придумал для нее третью рубрику: это федерализм put in together, характеризующийся жесткой хваткой со стороны центра, а отнюдь не особенностями передачи полномочий либо сверху вниз, либо снизу вверх. Именно это принципиально отличает Российскую Федерацию от всех остальных федераций.

Далее докладчик остановился на политэкономии российского федерализма. Либеральные рецепты в отношении федерализации и отказа от унитаризма у нас не очень работают. Россия по-прежнему остается чрезвычайно централизованной и избыточно унитарной страной. Почему эти рецепты не работают? Потому что Россия живет за счет природной ренты, а природная рента по определению распределяется сверху вниз. Если деньги идут сверху вниз, то и полномочия раздаются точно так же. Центр у нас отдает вниз то, чем ему не хочется заниматься. То есть в России возникла своеобразная «обратная субсидиарность», которая заключается в том, что на самый низ попадают те полномочия, которые абсолютно никому не нужны. Их часто отдают без денег.

В этом смысле дирижизм, то есть исключительно государственное внедрение даже самых незначительных элементов федерализма, в Российской Федерации остается неизбежным явлением. Если бы Россия стала нормальной страной до возникновения топливной ренты, то можно было бы культивировать то, что удалось наработать раньше. Но в условиях централизма и рентной перераспределительной экономики никакая реформа налоговой системы не сможет породить фискальный федерализм, потому что деньги в бюджет будут давать лишь три региона: Москва, где все «прописаны», а также Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий округа (газ и нефть). Все остальные республики, края, области являются «попрошайками».

До недавнего времени можно было рассматривать баланс полномочий между федеральным центром и регионами как качание маятника. В 1990-е годы этот маятник очень сильно качнулся в сторону регионов, а с приходом Владимира Путина, совпавшим с укреплением финансовой мощи центра, ситуация начала меняться: маятник двинулся в обратном направлении. К 2003 году он миновал сбалансированное положение и с тех пор пошел резко в сторону Москвы. Путин принял Россию как федерацию регионов, но превратил ее в федерацию корпораций: как раз они, а не регионы в его правление стали играть роль квазиавтономных единиц, «держав» внутри государства. Причем такой корпорацией может быть, с одной стороны, ФСБ, а с другой ― «Газпром». Налицо разный тип корпораций, но и те и другие, будучи квазигосударственными образованиями, живут по своим внутренним законам, имеют внутренние системы обеспечения, руководствуются собственными правилами безопасности и т.д. Когда цены на нефть упали, можно было ожидать, что маятник пойдет обратно из центра в сторону регионов, но вместо этого граждане увидели совершенно другую вещь: Кремль приступил к реализации стратегии «Централизация 2.0», покончив с федерацией корпораций. Но регионы при этом попали под еще более мощное и регламентированное давление.

В этом смысле интересно посмотреть, как были выхолощены замыслы политической реформы после массовых протестов 2012 года: хотя она и давала определенные политические права регионам, восстановив смешанную избирательную систему и прямые выборы губернаторов, на деле регионы не получили ничего. Система маятника оказалась вообще сломанной, и теперь Российская Федерация живет совершенно в других реалиях. Что это за реалии?

Прежде всего, Россия переживает полнейшую деградацию основных государственных институтов. Так, у нас отсутствуют институты представительства региональных интересов в федеральном центре, и отсюда проистекает множество проблем. Достаточно вспомнить протесты 2009‒2010 годов в Приморском крае и в Калининградской области, вспыхнувшие в ответ на рациональные, но диктаторские действия федерального центра, которые не принимали во внимание региональную специфику.


Далее, происходит деградация региональных элит, о чем свидетельствует последняя волна чиновничьих замен. Предполагается, что регион такая же корпорация, как любое подразделение правительства; следовательно, считают руководители страны, эффективный менеджер из «Газпрома» или аппарата какого-нибудь министерства способен успешно возглавить любой регион. Но это самый настоящий абсурд. Подобные процессы помещают российское государство в критическую ситуацию. Раньше считалось, что в случае ослабления центра, происходящего по тем или иным причинам, обязательно усилятся регионы, но сегодня региональных элит, способных, как в 1990-е годы, подхватить ту власть, которую будет терять федеральный центр, просто нет.


Усилиями Москвы регионы деградировали едва ли не полностью. Местное самоуправление давно ликвидировано, а условный федерализм, который в каком-то отдаленном будущем мог бы прийти, провалился: ему уже не на что будет опереться. Докладчик делает неутешительный вывод: Российская Федерация в нынешнем виде нежизнеспособна. Те принципы, на которых она зиждется сегодня, несовместимы с жизнью. Россия похожа на пьяницу, который стоит у стены и, держась за нее, считает, что он устойчив. Никакое движение для него невозможно. Если унитарная и централизованная страна в своих границах окажется несостоятельной, то ей придется разделиться на маленькие части, которые сделаются унитарными. Если же Россия хочет сохранить те границы, в которых она находится сейчас, то децентрализации и федерализации нет альтернативы.

Николай Петров также вспомнил начало 1990-х и работу над российской Конституцией. Что сегодня изменилось к лучшему? Когда вертикаль власти демонтировала российский политический федерализм, то вместе с ним был демонтирован и этнический федерализм. На бумаге еще есть разница в статусе этнических территорий и всех прочих, но на деле этой разницы уже нет. Это открывает уникальную возможность для учреждения нашей федерации заново, без закладывания в ее основу принципа этнического федерализма.
Реальный федерализм никогда и нигде не может быть «равномерным». В судебной системе, например, Россия де-юре всегда была исключительно унитарным государством. Властные вертикали РФ, которые были отстроены в последние годы, отличаются друг от друга ― это не единая вертикаль. Но проблема в том, что они все опираются на одни и те же границы регионов. Тотальность административных границ в РФ ― серьезная проблема. Если в управленческой модели границы разные, у каждой властной вертикали свои, то это делает государственную ткань более плотной, уменьшая риск сецессии. Одновременно это позволяет гражданину жить в очень разных территориальных ячейках.

Отсюда возникает созидательная конкуренция, которая во времена Путина была неправильно истолкована ― в ней увидели недоработку российской Конституции. Мы должны способствовать тому (в этом либерализм и заключается), чтобы то, что растет снизу, росло не из-за того, что Кремль разрешил или Москва приказала, а по собственному желанию, само по себе. Это будет и либерально и по-федералистски.

»
Д-р экон. наук, член экспертной группы «Европейский диалог» Евгений Гонтмахер полагает, что федерализм есть не столько поиск эффективных путей управления страной и ее регионами, сколько культурный код. В качестве иллюстрации он предложил рассмотреть каталонский пример.

Несмотря на то что сейчас каталонцы, по сравнению с другими регионами страны, платят более высокие налоги, Каталонии в реальности невыгодно выходить из состава Испании. Первоисточник их недовольства в том, что они «кормят» бедные провинции; тем не менее в случае выхода Каталония едва ли попадет в Европейский союз сразу, а потому, объективно говоря, ее выход из Испании не принесет ей никаких выгод.

Эти калькуляции, однако, разбиваются о гуманитарные первоосновы тяготения к независимости. Когда часть общества начинает впитывать дух свободы на уровне семьи и отдельной личности, она высказывается против наличия какого-то более высокого института, который отнимает у индивидов часть их личной свободы. В этом смысле, проецируя чей-то опыт на Россию, необходимо понять, имеется ли базис для проявлений такого рода в Российской Федерации.

В фундамент российского федерализма закладывался исключительно принцип эффективности, управленческой и экономической, и именно поэтому федерализм у нас не прижился. Этого оказалось мало. Сегодня России тоже надо переориентироваться на восприятие федерализма как культурного кода, как ценности, важного элемента самосознания ее граждан. Несмотря на тяжелую и унитаристскую историю, условия для это